Сына больше нет! Ты тут никто! Ключи на стол!
Тамара Никитична протянула ко мне раскрытую ладонь через весь поминальный стол. Мимо кутьи, мимо блинов, мимо свечи у вазы с гвоздиками. Чёрный платок сполз ей на плечи. Гости опустили глаза.
Мой муж Андрей умер полтора месяца назад. Ему было сорок два. Онкология, за полгода. Мы до последнего надеялись. Ездили в Москву, в частную клинику, пробовали новые лекарства. Не помогло. Он умер дома, у меня на руках, в нашей спальне.
Мы прожили вместе пятнадцать лет. Детей у нас не было. Сначала не получалось, потом лечились, потом смирились. Андрей говорил: «Мы с тобой друг у друга, этого хватит».
Свекровь меня не любила с самого начала. Считала, что я «увела» сына. Что из-за меня у неё нет внуков. Что я его «не так кормлю, не так лечу». В последние месяцы она приходила в больницу и при мне говорила Андрею, что надо было жениться на другой.
Андрей молчал. Он берёг силы. Но однажды, месяца за три до смерти, попросил меня отвезти его к нотариусу. Сказал, что нужно кое-что переоформить. Я сидела в коридоре, его брат Руслан был с ним в кабинете. Андрей мне ничего не рассказал. Сказал только: «Всё будет хорошо, ты не волнуйся».
Квартиру мы покупали вместе, десять лет назад. Оформили тогда на Андрея: так было проще с ипотекой. Ипотеку выплатили три года назад.
Сегодня были сороковины. Свекровь весь вечер молчала. А когда гости начали расходиться, сказала то, ради чего пришла.
— Сына больше нет! Ты тут никто! Ключи на стол! Это квартира моего сына! Значит, моя! Я его мать, я наследница! А ты — чужая! Собирай вещи и уходи!
Ключи лежали у меня на коленях. Я весь вечер держала их в руке. Сама не знаю почему. Брелок с маленьким якорем Андрей купил мне на море, в наш первый отпуск.
— Отдам, — сказала я спокойно. — Только квартира с первого дня на мне.
Я сама не знала, правда ли это. Я узнала об этом два дня назад, когда пришла к нотариусу с документами. Нотариус открыл папку и сказал: «Квартира не входит в наследственную массу. Ваш муж подарил её вам. Дарственная оформлена в июне».
— Врёшь! — закричала свекровь. — Андрей мне обещал!
И тут Руслан, который весь вечер сидел напротив, тяжело положил локти на стол.
— Мам, брат её на жену сам оформил. Сказал — от тебя.
Ладонь свекрови медленно сжалась в кулак.
— Руслан… что значит «от меня»?
— То и значит, мам. Я с ним у нотариуса был. Он мне сказал: «Мама её выгонит на следующий день после похорон. Я её знаю». И подписал дарственную. А мне велел молчать, пока ты сама не начнёшь.
Свекровь смотрела на младшего сына. Губы у неё побелели.
— Он мне ещё кое-что велел передать, — сказал Руслан. И достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок.
Руслан положил листок перед матерью. Она долго не решалась его развернуть. Потом развернула и начала читать. Сначала про себя. Потом Руслан попросил читать вслух, чтобы слышала я.
«Мама. Если ты это читаешь, значит, ты пришла за ключами. Я не обижаюсь. Я знаю, что ты меня любишь по-своему. Но она пятнадцать лет была рядом. Она мыла меня, когда я не мог встать. Она спала на полу у моей кровати в больнице. Ты приходила на час. Квартира — ей. Это не против тебя. Это за неё. Береги себя. Твой Андрюша».
Свекровь закрыла лицо руками. Плакала долго, громко, как плачут только матери.
Гости тихо разошлись. Руслан остался. Я налила свекрови чаю. Она не пила, просто держала чашку.
— Я думала, ты его у меня отняла, — сказала она наконец. — А ты его мне последние полгода берегла.
Я не знала, что ответить.
Свекровь ушла поздно вечером. Ключи так и остались у меня на коленях.
Через месяц она позвонила. Спросила, можно ли прийти. Посидеть в его комнате. Я разрешила.
Теперь она приходит раз в неделю. Садится в кресло Андрея, перебирает его книги. Иногда мы пьём чай и разговариваем о нём. Она рассказывает, каким он был маленьким. Я — каким он был последние годы.
Письмо Андрея свекровь носит в сумке. Говорит, что это единственный раз, когда сын ей возразил. И что он был прав.

