Отцовская квартира — моя! Я с ним тридцать лет прожила!
Мама показывала пальцем на мою папку с документами. Красный свитер, золотая цепочка, начёс, который она делает с молодости. Тётя Тома, мамина старшая сестра, сидела рядом и пила чай из своей любимой кружки с котом.
Папа умер в октябре. Ему было шестьдесят восемь. Инсульт, скорая не успела. Он жил один в своей двушке на третьем этаже, в доме, где я выросла. После развода с мамой больше не женился. Говорил, что одного раза достаточно.
Родители развелись, когда мне было семнадцать. Тяжело, со скандалами, с делёжкой каждой ложки. Мама ушла к другому мужчине, дяде Эрику, и переехала к нему. Я осталась с папой: мне нужно было доучиться в своей школе.
Последние двадцать лет я была с папой рядом. Помогала, ухаживала, когда он болел. Мама звонила ему редко, только по делу. Иногда — когда нужны были деньги.
После похорон оказалось, что папа оставил завещание. Квартира — мне. Я даже не знала, что он его писал. Нашла в его шкатулке вместе с моими детскими рисунками.
Мама узнала о завещании через неделю. И пришла ко мне вместе с тётей Томой. Сказала, что будем говорить по-семейному.
— Отцовская квартира — моя! Я с ним тридцать лет прожила! Я эту квартиру вместе с ним получала! Я там каждую стенку своими руками красила! Какое завещание? Ты его заставила! Я в суд пойду! Мне по закону половина положена!
Я много раз слышала эту историю. Тридцать лет. На самом деле — тринадцать. Тринадцать лет брака, а потом двадцать лет развода. Но мама всегда считала вместе.
Я положила руку на папку.
— Вы двадцать лет как в разводе, мама.
— Развод не считается! Квартира общая была! Совместно нажитое! Половина моя по закону!
Тётя Тома медленно опустила кружку на стол. Поправила очки на цепочке.
— Жанна, ты ж от доли сама отказалась. За деньги.
Мамин палец медленно согнулся. Она повернулась к сестре.
— Тома! Ты что?
— А что, Жанна? Ты забыла? При разводе. Вы с Эриком на кооператив копили. Ты к Вите пришла и сказала: дай денег — откажусь от половины квартиры. Он занял у своего брата, у друзей, продал машину. Отдал тебе. Ты к нотариусу пошла и подписала отказ. Я с тобой ходила. Я свидетель.
Мама побледнела.
— Это… это было давно.
— Давно, — кивнула тётя Тома. — Двадцать лет назад. А Витя потом пять лет долги отдавал. Без машины, на трёх работах. А ты на эти деньги с Эриком в кооператив въехала.
Я сидела и не верила своим ушам. Я помнила эти годы. Помнила, как папа уходил в шесть утра и возвращался в одиннадцать вечера. Как продал свою любимую «Волгу». Я думала, у нас просто плохо с деньгами.
Тётя Тома посмотрела на меня поверх очков.
— Ты в папке посмотри, — сказала она. — Он должен был сохранить.
Я открыла папку. Свидетельство о собственности, техпаспорт, квитанции. А в самом конце — пожелтевший конверт. Внутри лежал нотариальный отказ мамы от доли в квартире. Двадцатилетней давности, с её подписью. И расписка: «Получила от Виктора Павловича сумму в счёт моей доли. Претензий не имею».
Под распиской папиной рукой было написано карандашом: «Для дочки. Чтобы знала, если будут спрашивать».
Я положила расписку на стол перед мамой. Она смотрела на неё долго. Потом сказала:
— Я думала, он её выбросил.
— Папа ничего не выбрасывал, — ответила я. — Даже мои рисунки из детского сада.
Мама ушла, не попрощавшись. Тётя Тома осталась. Мы допили чай.
— Почему ты мне раньше не сказала? — спросила я.
— Витя просил, — ответила она. — Говорил: «Пусть дочка маму любит. Ей и так тяжело было». Он тебя от правды берёг.
Мама не звонила мне три месяца. В суд так и не пошла. А потом, на папины полгода, пришла на кладбище. Я стояла у могилы, а она подошла и встала рядом. Долго молчала. Потом положила цветы и сказала: «Он лучше меня был. Всегда лучше».
Я не знаю, простила ли я её. Но мы теперь иногда пьём чай. В папиной квартире. Мама приходит, садится у окна и говорит, что вид отсюда всё тот же.