Зять мне двести тысяч должен! Пусть при всех отдаёт!
Папа стукнул кружкой по клеёнке так, что подпрыгнули огурцы в тарелке. Мой муж Дамир сидел напротив него, сложив руки на столе. Мама застыла с заварочным чайником над чашками. Мы приехали к родителям на ужин в пятницу, как каждую неделю.
Два года назад Дамир занял у папы двести тысяч. Мы тогда покупали машину: старая сломалась окончательно, а Дамиру нужно было каждый день ездить на объекты. Банк давал кредит под грабительский процент. Папа сам предложил: «Возьмите у меня. Отдадите, когда сможете».
Мы отдавали. Не сразу, частями. Последние сто двадцать тысяч Дамир привёз в марте. Наличными, в конверте. Папы дома не было, он лежал в больнице с давлением. Дамир отдал деньги маме. Мама пересчитала, сказала: «Спасибо, сынок, передам». Я была рядом.
Мы думали, на этом всё. Дамир даже вздохнул с облегчением, когда мы вышли из подъезда. Сказал: «Теперь твой отец не сможет сказать, что я ему должен». Он два года жил с этим долгом, как с камнем на шее.
Папа у меня человек тяжёлый. Сорок лет проработал мастером на заводе, привык, что его слово — закон. Дамира он так и не принял до конца. Считал, что я могла найти «кого-то посолиднее». Но долг дал. Видимо, чтобы было чем попрекать.
В последнее время папа стал странно на Дамира смотреть. Бурчал за столом про «некоторых, которые чужие деньги не возвращают». Я думала, это старые обиды. Не придавала значения.
А сегодня, едва мы сели за стол, папа сказал это прямо.
— Зять мне двести тысяч должен! Пусть при всех отдаёт! Два года жду! Машину купил, катается, а тестю — шиш! Я на него как на сына, а он — как на дурака!
Я хотела ответить, но Дамир положил ладонь мне на колено. Он всегда сам разговаривает с папой. Говорит, что мужчина с мужчиной должен решать.
— Отдал, — сказал он спокойно. — Вашей жене, в марте, наличными.
Папа побагровел.
— Жене! Сказки не рассказывай! Лена бы мне сказала! Она от меня ничего не скрывает!
И тут мама, всё ещё держа чайник на весу, тихо сказала:
— Толя, это я их Серёже отдала. На его долги.
Кружка медленно опустилась на стол. Папа повернулся к маме.
— Серёже? — переспросил он. — Лена… какому Серёже?
— Нашему, Толя. Сыну.
Серёжа — мой младший брат. Три года назад они с папой страшно поругались. Серёжа ушёл из дома, папа сказал, что у него больше нет сына. С тех пор они не разговаривали. Папа запретил даже произносить его имя.
— В марте, — продолжала мама, ставя чайник на подставку. — Ты в больнице лежал. Серёжа мне позвонил ночью. Его коллекторы прижали. Он плакал, Толя. Я его десять лет не слышала, чтобы плакал. А тут деньги Дамира как раз пришли.
Папа сидел белый. Кружка в его руке мелко дрожала.
— Ты моему врагу мои деньги отдала, — сказал он хрипло.
— Не врагу, Толя. Сыну. И не твои. Наши.
Папа встал из-за стола и вышел на балкон. Долго стоял там, курил, хотя бросил пять лет назад. Мама плакала. Дамир молча налил ей чаю.
Потом папа вернулся. Сел. Посмотрел на Дамира.
— Прости, — сказал он. — Ты отдал. Я не знал.
Дамир кивнул. Больше ничего не сказал. Он вообще редко говорит лишнее.
— Что за долги у него? — спросил папа у мамы.
Мама рассказала. Серёжа открыл маленькую автомастерскую. Взял кредит. Партнёр обманул, исчез с деньгами. Серёжа остался с долгами и с пустым гаражом. Он не хотел просить у папы. Скорее бы умер, чем попросил.
Папа долго молчал.
— Весь в меня, — наконец сказал он. — Упрямый.
Через неделю папа сам поехал к Серёже. Без звонка. Мама говорит, они стояли в гараже и молчали минут десять. Потом папа снял куртку и полез под машину, которую Серёжа чинил.
Сейчас папа каждую субботу ездит к сыну в мастерскую. Помогает, советует, ругается, как раньше. Мастерская понемногу встаёт на ноги.
А в прошлую пятницу за ужином папа поднял кружку и сказал: «За зятя. Который отдал долг дважды. Один раз мне, а второй раз — моему сыну». Дамир покраснел. Я впервые видела, как он краснеет.

