Откуда у вашего сына мамина фотография?! Это моя мама!
Учительница кричала на весь класс. Родители, которые ещё не ушли после открытого урока, замерли у дверей. Мой Ваня стоял у доски с листом ватмана — рисунком семейного древа — и не понимал, что он сделал не так.
В пустом классе пахло мелом и мытыми полами. На доске осталось недописанное «Домашнее задание». Мама стояла у учительского стола, и с учительницей они были похожи так, что мне стало страшно.
Задание было простое: нарисовать дерево семьи и наклеить фотографии. Ваня работал над ним неделю. В самом корне, внизу, он наклеил фото моей мамы. Его бабушки. Я дала ему единственную, что у меня была: маленькую чёрно-белую карточку. Молодая женщина с косой, в светлом платье, с родинкой над губой. Мне эту фотографию отдала мама — та, что меня вырастила, — когда мне исполнилось восемнадцать. Сказала: «Это твоя родная мама. Она умерла в Ярославле, когда тебе было два. Больше я ничего не знаю».
Я никогда не искала. Мне хватало моей семьи.
— Это моя мама, — тихо сказала я. — Она умерла в Ярославле.
— В семьдесят восьмом, — сказала учительница. — В январе. В больнице на Красном переулке.
Я не знала больницу. Я не знала месяц. Я знала только год.
Учительницу звали Нина Петровна. Я видела её раз пять за два года — на собраниях. Строгая, справедливая, дети её побаивались. Ей лет пятьдесят пять. Я никогда к ней не присматривалась.
А сейчас присмотрелась.
Родинка. Над верхней губой, слева. Как у меня. Как у женщины на фотографии.
— Тётя учительница, — сказал Ваня. — А почему у вас такая же родинка, как у мамы?
Нина Петровна побелела. Она взялась рукой за край стола.
Я вспомнила, как приёмная мама рассказывала мне, что взяла меня из дома малютки. Что я была «одна, без родни». Что меня там все жалели, потому что я плакала по ночам и всё время звала кого-то. «Ниня, Ниня». Мама думала, я зову няню.
Ниня.
— Как вас зовут? — спросила я. Я знала, как её зовут. Но мне нужно было услышать.
— Нина, — сказала она. — Нина Петровна Волкова. А до детдома — Нина Петровна Соловьёва.
Моя фамилия до удочерения, которую я видела один раз, в архивной справке, — Соловьёва.
Родители в классе тихо начали выходить. Кто-то увёл своих детей. Ваня остался — он вцепился мне в руку и не отпускал.
Нина Петровна открыла свою сумку, старую, коричневую. Достала из внутреннего кармана фотографию, завёрнутую в пакетик. Протянула мне.
На фото — две девочки на скамейке. Старшая, лет пяти, в платье с бантом, держит на коленях младшую — совсем маленькую, в чепчике. За ними стоит та самая женщина с косой.
— Переверни, — сказала Нина Петровна. — Там мама написала.
Я перевернула снимок и стала читать.
«Ниночка и Олечка. Ярославль, лето 1977. Держитесь друг за дружку».
Олечка. Меня зовут Ольга.
Мы сидели в пустом классе до вечера. Ваня рисовал за последней партой, а мы говорили. Нина Петровна рассказывала, я слушала.
Мама умерла от пневмонии в январе семьдесят восьмого. Отец пил. Через месяц соседи вызвали милицию: две девочки одни в квартире, без еды. Отца лишили прав. Нину, пятилетнюю, отправили в детский дом. Меня, двухлетнюю, — в дом малютки. Через полгода меня удочерила бездетная пара из Костромы.
— Я тебя искала, — сказала Нина. — С восемнадцати лет. Мне говорили: тайна усыновления. Сведений не даём. Я писала в Министерство. Мне отвечали отказами. Я перестала, когда мне было сорок.
А меня она нашла в списке родителей своего класса два года назад. Фамилия была другая, имя — Ольга — частое. Она ничего не заподозрила. Пока не увидела мамино лицо на ватмане.
Я позвонила приёмной маме в тот же вечер. Она долго молчала, потом сказала:
— Знала. Нам сказали в доме малютки, что есть старшая сестра в детдоме. Мы хотели взять обеих. Нам не разрешили — у нас была однокомнатная квартира. Я решила, что тебе лучше не знать. Что будешь страдать.
Я не стала на неё кричать. Ей восемьдесят. Она делала то, что считала правильным. И она меня любила.
С Ниной мы теперь видимся каждое воскресенье. У неё двое взрослых сыновей и внучка. У нас обнаружилось много общего: мы обе не любим рыбу, обе плачем на одних и тех же фильмах, обе в детстве боялись темноты.
Ваня перешёл в параллельный класс — Нина сама попросила. Сказала, что не может ставить оценки собственному племяннику. Но его семейное древо висит у неё дома на стене, в рамке. Теперь там на одну ветку больше.

