Infornations.com
Семейные истории

Мы снимали старые обои в маминой квартире. Под ними было письмо, адресованное мне

4 min read

Мы снимали старые обои в маминой квартире. Под ними было письмо, адресованное мне

Отдай! Это не тебе! Это вообще не наше!

Мама вцепилась в листок у меня в руке, и я едва не порвала его, выдёргивая. Чашка с чаем, которую она держала в другой руке, плеснула ей на кофту. Она даже не заметила.

Обои отходили от стены длинными полосами, под ними проступали старые газеты. Пахло клейстером и пылью. Конверт, который выпал из-под обоев, был совсем тонкий, детский, с нарисованной фломастером ромашкой.

Мы делали ремонт в моей бывшей детской. Мама наконец решилась: квартира старая, обои не менялись с восьмидесятых. Мы с Пашей, моим мужем, взяли отпуск и приехали на неделю. Сдирали слой за слоем: сначала мои школьные обои с машинками, под ними — какие-то бежевые, советские, под ними — газеты, как раньше клеили.

А под газетами, прямо на штукатурке, был приклеен тетрадный лист. Аккуратно, по углам, крахмальным клейстером. Лист был исписан с одной стороны синей ручкой. Я отклеила его шпателем, очень осторожно.

Сверху стояло: «Доченьке Леночке. Когда вырастешь».

Леночка — это я. Елена.

— Здесь моё имя, — сказала я. — И слово «доченька».

— Это не тебе, — повторила мама. Губы у неё дрожали. — Это была чужая квартира. До нас тут жили. Мало ли Лен на свете.

— Мама, ты живёшь в этой квартире с семидесятого года. Ты сама мне это говорила. Ты её получила от завода. До тебя никто тут не жил. Это новостройка была.

Она замолчала.

Я начала читать. Почерк был детский, круглый, с ошибками. «Леночка, мне не дают тебя держать. Мама говорит, что я больная и что тебя заберёт она. Я не больная. Я просто тебя люблю. Я спрячу это письмо, чтобы ты нашла его, когда вырастешь…»

Дальше было размыто — видимо, клейстер пропитал бумагу.

Мне тридцать три. Маме — шестьдесят шесть. Она родила меня в тридцать три, «поздно, но долгожданно». Так всегда считалось.

Но я вспомнила. На мамином теле нет ни одного шрама, ни одной растяжки. Я в детстве у неё спросила, почему у других мам «полосочки на животе», а у неё нет. Она засмеялась: «Повезло».

И ещё. У меня была тётя Оля. Мамина младшая сестра. Я её почти не помню. Мама говорила, что тётя Оля «болела головой» и жила в специальной больнице. Умерла, когда мне было пять. Мы никогда не ездили к ней на могилу. «Далеко, в области».

— Мама, кто это написал? — спросила я. — Тётя Оля?

Мама поставила чашку на подоконник. Руки у неё тряслись так, что чашка звякнула.

— Не надо, Лена. Я тебя прошу. Не надо.

Паша всё это время молча стоял у стены со шпателем. Он не вмешивался. А потом вдруг наклонился к стене и сказал:

— Тут ещё один лист. Под тем же слоем, ниже. С датой.

Он поддел шпателем край. Бумага поддалась. Паша аккуратно отклеил второй листок — поменьше, сложенный пополам — и протянул мне.

Мама закрыла глаза.

Я развернула листок. Внизу стояла дата — март девяносто третьего, — и подпись.

Я поднесла его к свету из окна и прочитала имя.

«Твоя мама, Оля Смирнова, 16 лет».

Шестнадцать лет. Тётя Оля. Моя мама.

Женщина, которую я тридцать три года называла мамой, — моя бабушка.

Она рассказала. Сидя на перевёрнутом ведре в пустой комнате, среди обрывков обоев.

Её младшая дочь Оля забеременела в пятнадцать. От кого — не сказала никому. Родила меня в шестнадцать. А через месяц у неё началась тяжёлая послеродовая депрессия — тогда это называли «психоз». Она не спала, кричала, однажды ушла из дома ночью со мной на руках в одной ночнушке. Её положили в психиатрическую больницу.

Бабушке было тогда тридцать три. Она развелась незадолго до этого. Она решила: внучку запишу на себя. Так будет проще. Оле — лечиться. Мне — нормальная жизнь, без клейма «мать в дурдоме».

— А письмо? — спросила я.

— Она его написала за ночь до больницы. Я не знала. Она, видно, клеила его, пока я спала. Обои мы клеили через неделю. Я и не заметила.

Тётя Оля — мама Оля — пролежала в больнице четыре года. Её выписали. Она хотела меня забрать. Бабушка не отдала. Сказала, что я уже называю мамой её. Что Оле нужно «встать на ноги». Через год Оля умерла. Бабушка сказала мне — «болела головой». На самом деле — передозировка таблеток.

Мне было пять. Я её помню смутно: худая, с длинными волосами, всегда в одном и том же синем свитере. Она приходила и просто сидела на краю моей кровати.

Я не кричала. Я не знала, на кого кричать. Бабушка сделала всё, что могла, — по своим понятиям. И отняла у дочери последнее, что у неё было.

Могилу мамы Оли мы нашли в областном кладбище. Без памятника, с ржавой табличкой. Мы поставили камень. На нём два имени: Ольга Смирнова, и под ним — строчка из её письма: «Я не больная. Я просто тебя люблю».

Обои в детской я так и не поклеила. Стена осталась голой. Оба письма висят на ней в рамке. Бабушка сама выбрала рамку.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *