Какой ещё сын?! Мы женаты пятнадцать лет! Детей у тебя не было!
Я перегородил собой дверной проём, как будто солдат на пороге собирался ворваться силой. Он и не собирался. Он стоял с дорожной сумкой в руке, бритый, худой, в форме, и смотрел мимо меня — на Лену.
В прихожей пахло сапожным кремом и мокрой шинелью. На зеркале висела детская фотография, прилепленная скотчем лет двадцать назад. Парень в форме держал сумку обеими руками и не решался переступить порог.
Лена стояла в коридоре, прижав ладонь ко рту.
Мы женаты пятнадцать лет. Детей у нас нет. Лена говорила, что не может. Ещё до свадьбы сказала: «Если хочешь детей — это не ко мне». Я подумал и решил, что мне хватит её. Мы жили спокойно, ездили на море, завели собаку. Я никогда не жалел.
Я знал, что до меня она была замужем. Коротко, неудачно, «не о чем говорить». Её бывший, как она сказала, был жестоким человеком. Я не спрашивал подробностей.
Звонок раздался в девять вечера. Я открыл. На пороге — парень лет двадцати. Он сказал: «Здравствуйте. Мне нужна Елена Сергеевна. Я её сын».
— Не было, — спокойно сказал солдат. — Я у неё был.
Лена шагнула вперёд. Отвела мою руку, которой я держался за косяк. Подошла к нему вплотную и посмотрела снизу вверх — он был выше её на голову.
— Дима, — прошептала она. — Димочка. Как ты нас нашёл?
Дима. Она знала, как его зовут.
Я стоял между ними и чувствовал себя полным идиотом. Пятнадцать лет. Каждый день. Каждое утро она пила со мной кофе и ни разу, ни разу не сказала, что где-то растёт её сын.
Я вспомнил то, на что не обращал внимания. Каждый год двенадцатого марта Лена уходила гулять одна. Возвращалась поздно, с красными глазами. Говорила, что годовщина смерти её мамы. Я однажды предложил съездить на кладбище вместе. Она сказала: «Не надо».
А её мама, как выяснилось потом, умерла в октябре.
Ещё — у Лены в шкафу, в коробке с документами, лежала маленькая детская распашонка. Голубая, с вышитым медвежонком. Я наткнулся на неё лет десять назад. Она сказала: «Мамина память, это я в ней в детстве». Я поверил. Распашонка была явно мальчиковая.
— Ты ушла от нас, — сказал Дима. Без злости. Просто констатировал. — Мне было год. Отец сказал, что ты умерла от болезни.
— Я не умерла.
— Я понял. Месяц назад.
— Как?
— Отец умер, — сказал он. — В феврале. Перед смертью дал мне конверт. Сказал: «Прочитаешь, когда меня похоронят. Не раньше».
Он поставил сумку на пол. Расстегнул боковой карман и достал конверт — помятый, с надписью шариковой ручкой: «Диме. Лично». Протянул его Лене.
Лена взяла конверт. Руки у неё дрожали так, что она едва его не уронила. Достала листок, развернула.
Я видел, как изменилось её лицо, когда она увидела почерк.
— Это он, — сказала она мне. — Это Олег.
И начала читать.
«Сын. Твоя мать жива. Я сказал тебе, что она умерла, потому что не хотел, чтобы ты её искал. Она не бросила тебя. Я забрал тебя у неё».
Лена читала вслух. Голос у неё срывался, но она дочитала.
Её первый муж, Олег, бил её. Два года. Когда Диме был год, она сбежала ночью в одном халате, с ребёнком на руках, к подруге. Олег нашёл их через неделю. У него была квартира, работа, отец-судья в районе. У неё — ничего. Суд оставил ребёнка с отцом «в связи с отсутствием у матери жилья и постоянного дохода».
Он запретил ей видеться с сыном. Она приходила к садику — он вызывал милицию. Писала письма — он возвращал их нераспечатанными. Когда Диме было четыре, он переехал в другой город и не оставил адреса.
— Я тебя искала, — сказала Лена. — Десять лет. Потом встретила Серёжу и… перестала. Я решила, что у тебя другая жизнь.
В конце письма Олег писал: «Прости меня. Я хотел, чтобы ей было больно. Мне удалось. Вот её адрес. Если захочешь».
Я долго не мог прийти в себя. Злился на Лену — что не сказала. Потом понял: она не могла сказать. Каждый раз, когда хотела, получалось бы: «Я бросила ребёнка». Она сама себе так говорила пятнадцать лет.
Дима переночевал у нас. Мы с ним пили чай на кухне до трёх ночи. Он рассказывал про армию, про то, что после дембеля хочет учиться на автомеханика. Я сказал, что у меня есть знакомый в колледже.
Утром он уехал в часть. Лена провожала его до вокзала. Вернулась и долго сидела на кухне молча. Потом достала из шкафа голубую распашонку и положила на полку. На видное место.
Теперь Дима приезжает к нам в увольнения. Через полгода у него дембель. Он спросил, можно ли пожить у нас, пока не найдёт работу.
Я сказал, что у нас есть свободная комната. Пятнадцать лет её называли «гостевой». Теперь она Димина.

