Infornations.com
Истории

Тётя шлёпнула на заговенье школьной тетрадкой по столу и потребовала вернуть двести тысяч. Дядя при мне сказал ей, за что я эти деньги уже заплатила

8 min read

Тётя шлёпнула на заговенье школьной тетрадкой по столу и потребовала вернуть двести тысяч. Дядя при мне сказал ей, за что я эти деньги уже заплатила

Двести тысяч когда вернёшь? Четыре года жду!

Тётя Валя шлёпнула тетрадкой по клеёнке так, что подскочила вилка в пельменях. Тетрадка школьная, на сорок восемь листов, в клетку, в коричневой обложке с загнутым углом. Легла она раскрытой, ровно между блюдом с пельменями и мясным пирогом. Палец с золотым кольцом упёрся в строчку. Я прочитала её вверх ногами: «Аня — 200 000». И дата.

Меня зовут Анна, мне тридцать один. Я кассир в супермаркете. Восемь часов за лентой, сорок человек в час, и за смену мне говорят только «пакет нужен». Молчать я научилась хорошо. Сидела, как на собрании: спина прямая, руки сложены на коленях.

Сегодня двадцать седьмое ноября, Филиппово заговенье, последнее мясное перед постом. У тёти Вали его справляют всерьёз. Пельмени лепили с утра, к ним котлеты, мясной пирог, оливье в эмалированной миске, солёные помидоры, маринованные арбузные дольки. Под окном до самого подоконника лежат арбузы в полоску, те, что не продали к осени. Дом у них кирпичный, на краю Камышина, где улица кончается и дальше уже поле, а за полем бахча.

Валентина Николаевна старшая сестра моей мамы. Ей шестьдесят один. Волосы медные, уложены, как по линейке, на пальцах кольца, и сегодня на ней бордовая велюровая кофта, будто в театр. Дядя Игорь сидел во главе стола с чашкой чая. Ему шестьдесят четыре, лицо тёмное от загара, усы седые, рукава рубашки закатаны. Он говорит мало. Весь вечер он только помешивал в чашке, хотя сахар не клал.

Осенью двадцать второго года я развелась. Муж ушёл без скандала: оставил съёмную квартиру, платить за которую мне стало нечем, и Серёжу, ему было восемь. В общежитии нашлась комната, но нужен был первый взнос, двести тысяч. У меня было шестьдесят, отложенные на холодильник. Банк отказал: кассир с ребёнком, без поручителя. Мама в Волгограде живёт на пенсию, и помочь ей было нечем.

Тётя Валя позвонила сама. «Приезжай, поговорим». Достала деньги из серванта, пересчитала при мне два раза и записала в эту самую тетрадку шариковой ручкой, с датой. Условие сказала на словах. Я запомнила его, как таблицу умножения.

С тех пор тетрадка ездит за ней на все праздники. На Серёжин день рождения тётя Валя достаёт её из сумки, листает и вздыхает: «Всё помню, всё записано». На Пасху, при гостях: «Должница наша приехала». Один раз за смену у меня набралось шесть пропущенных от неё, и все про одно: «Ты когда?» Я стояла за кассой, телефон лежал в шкафчике, а в очереди передо мной было человек двенадцать.

Я не срывала ей праздники. Она единственная, кто тогда не отказал, и деньги дала в тот же вечер. Серёже она всегда подкладывает лучшие куски и спрашивает про оценки. Поэтому я молчала, когда меня называли должницей, и молчала бы дальше.

Приглашение на заговенье пришло в среду. Тётя Валя позвонила сама, тоном, каким зовут на собрание: «Приезжай. Серёжу не бери, разговор взрослый». Я поменялась сменой с Люсей, сидевшей на соседней кассе, отдала ей свой выходной в субботу. Всю дорогу в маршрутке до окраины я прокручивала, что скажу. Ничего не придумала. Только зашла в дом, увидела тетрадку, торчащую из-под салфетницы, и поняла, что разговор уже начался без меня.

Но этим летом бахча впервые за двадцать с лишним лет ушла в минус. Тётя Валя наняла двух продавцов на трассу и заплатила им сто сорок тысяч. Арбузов вывезли меньше, чем рассчитывали, часть лежит у неё под окном и потихоньку сереет. Весь ноябрь она ходила по родне и считала вслух.

— Я чужим людям сто сорок тысяч отдала! — Она ударила пальцем по строчке. — Чужим! А ты мне четыре года должна, и приезжаешь, и мой пирог ешь!

Серёжа остался дома, делал уроки. Хорошо, что он этого не слышал.

— Вернула, тётя Валя. Только не деньгами.

Я не расцепила рук. Голос у меня вышел ровным, как на кассе, когда называешь сумму.

— Как это не деньгами? — Тётя Валя выпрямилась и обвела глазами стол, ища поддержки. — А чем? Спасибо, что ли? Покажи мне, чем ты вернула! Вот тут двадцать второй год, четырнадцатое октября, двести тысяч, и ни одной галочки! Ни одной, Игорь!

Она ткнула тетрадкой в сторону мужа. Он не ответил.

Игорь опустил чашку на блюдце. Не стукнул, а опустил, как кладут что-то тяжёлое, чтобы оно не разбилось. Повернул голову к жене, потом ко мне. И выдохнул, как выдыхают перед тем, как взять мешок.

— Валя, она ж два лета у тебя на бахче пахала. Бесплатно.

Сказал он это негромко. Не как обвинение, а как сообщают, что за окном дождь. И в комнате сразу стало слышно, как капает кран на кухне.

— Что? — Тётя Валя повернулась к нему всем телом. Палец так и остался лежать на строчке. — Что ты несёшь?

— Что видел. Двадцать третий и двадцать четвёртый. Каждые выходные, и весь отпуск, до последнего дня. Ты сама сказала в двадцать втором, когда она ушла от нас с деньгами: «Деньгами не надо, отработаешь». Я на кухне сидел, всё слышал.

— Это она по доброте! — Тётя Валя почти взвизгнула. — Я её не заставляла!

— А кто в пять утра будил, Валя? Я, что ли? — Дядя Игорь говорил медленно, подбирая слова. — Она полола три недели подряд, потом грузила, потом на трассе стояла, на жаре, с шести до девяти вечера. С ребёнком. Серёжка у нас в вагончике спал, на раскладушке, пока она торговала.

Я смотрела на арбузы под окном. Полосатые, с налётом пыли. Мне вдруг стало неловко, будто это я их не продала. А потом вспомнилось всё сразу: как в июле двадцать третьего я неделю не могла разогнуть пальцы от лопаты, как на трассе у меня первый раз купили арбуз за двести рублей и я полдня этим радовалась, как Серёжа в вагончике спрашивал, почему мама пахнет землёй.

— Я ж ей в тетрадке записала, — упрямо сказала тётя Валя.

— В двадцать четвёртом, в октябре, вот за этим столом, — сказал Игорь. — Она последние арбузы в сарай грузила, а ты сало резала. Помнишь, что ты сказала? «Всё, Анька, в расчёте». Я рядом стоял. Ты тогда ещё нож вытерла о полотенце.

— Я так, к слову!

— К слову, — повторил он. — А строчку так и не зачеркнула. Не знаю уж, забыла или нарочно.

Тётя Валя открыла рот и закрыла. Лицо у неё пошло пятнами, от шеи к скулам, как всегда, когда её ловили на слове. Я знала это выражение с детства: на семейных праздниках такими пятнами шла она сама, когда кто-нибудь называл другую цену на мясо. Только раньше ловили других.

— Это были мои деньги, — сказала она тихо.

— А её лето, — сказал Игорь. — Ты в этом году людям сто сорок за одно лето отдала. А она отработала два, после своей кассы. Я не считаю, Валя. Но если считать, то это не Аня должна.

Она не посмотрела на меня. Она смотрела на тетрадку так, словно та стала чужой. Потом захлопнула её. Резко, так что хлопок эхом пошёл по комнате.

— Вот как, — сказала тётя Валя. — Муж у меня за племянницу. Ну что ж. Ешьте. Я не хочу.

— Я не прошу ни копейки, — сказала я ей вслед. — Я прошу зачеркнуть.

— Не зачёркивала и не зачеркну! — крикнула она из коридора, не оборачиваясь.

Она ушла в свою комнату и прикрыла дверь не до конца. Это у неё такая манера: чтобы слышать, что говорят.

Мы сидели молча. Из комнаты не доносилось ни звука. Пельмени остыли. Игорь придвинул мне блюдо с пирогом, и я взяла кусок, чтобы ему было чем заняться.

— Не обижайся на неё, — сказал он. — Она всю жизнь считает. Так её мать научила.

— Я не обижаюсь. Мне тридцать один, дядя Игорь. Я просто устала быть записанной.

Он кивнул. Допил остывший чай, встал, надел пальто и проводил меня до остановки. Дорога у них не освещена, и он шёл впереди с фонариком, как провожают детей. Я не стала говорить, что давно не ребёнок.

Домой я приехала в десятом часу. Серёжа спал на диване в одежде, с учебником на груди. Я сняла с него ботинки и накрыла пледом. На кухне стояла его тарелка с недоеденными макаронами. Я съела их стоя.

Тётя Валя мне после этого не звонила ни в декабре, ни в январе. Мама говорила, что она рассказывает всем, будто я «настроила дядю». Меня это уже не задевало.

В апреле, в субботу, в дверь общежития постучали. На пороге стоял Игорь с мешком картошки на плече. Он поставил мешок в коридоре, вытер руки о штаны и достал из внутреннего кармана ту самую тетрадку в коричневой обложке, с загнутым углом.

— Взял с серванта, пока она у соседки была, — сказал он. — Верну на место, только сначала сделаю.

Он открыл на странице с датой. Достал шариковую ручку и провёл по строчке одну прямую линию. Потом подумал и провёл вторую. Подышал на чернила, захлопнул тетрадку и спрятал обратно.

— Вот теперь в расчёте, — сказал дядя Игорь.

Картошку я взяла. Отказываться от картошки в апреле было бы глупо.

На бахчу я больше не езжу. Тётя Валя в августе прислала с Игорем два арбуза «для мальчика». Я отдала их соседке по этажу. Серёже я покупаю арбузы на рынке, по сорок рублей за килограмм, и режу сама. Они хуже, чем у тёти Вали. Без пыли на боках, без вагончика, без чьей-то строчки в тетради.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *