Мои семьсот тысяч верни! Три года у тебя лежат!
Папка упала на скатерть рядом с моим наполеоном так, что звякнули чашки на блюдцах. Прозрачная, на кнопке, в таких в банке выдают бумаги. Максим держал её за уголок двумя пальцами, будто мокрую тряпку. Он стоял на конце стола в тёмно-синем свитере с растянутым горлом, красный, шея в пятнах, и орал через весь стол так, что у меня звенело в ушах.
Я в этот момент несла от плиты противень с пирогами. Первая партия из новой духовки, с капустой и с мясом. Горячий, жжёт даже через полотенце. Я стояла с ним посреди кухни и думала только одно: хоть бы не уронить.
Сегодня у меня праздник. В пятницу к моему дому наконец провели газ. Дом кирпичный, небольшой, мамин, в частном секторе Мурома, в Карачарове. Газ нам обещали четыре года: сначала собирали подписи, потом делали проект, потом копали траншею, потом ждали врезку. Мама не дожила, а я каждую зиму топила печку и думала: ну в этом-то году. В пятницу мастер в синей куртке сказал «открывайте», и я заплакала у плиты, как дура. Теперь котёл висит на стене, белый, новенький, и сам включается в шесть утра. Я всё никак не привыкну к этому гулу.
За газ я заплатила сама: сто шестьдесят тысяч, всё, что было отложено, да ещё рассрочка на котёл. Я повар в школьной столовой, встаю в пять, к семи уже у плиты, кормлю двести человек.
Позвала родню обмыть газ. Пироги, салаты, тёплые опята из банки, наполеон в двенадцать коржей, чай в большом чайнике. Максима позвала тоже. Он мне двоюродный брат, но мы с ним летом при бабушке росли как родные: его родители на вахте, мои на огороде, а мы вдвоём на крыше сарая ели зелёную смородину. Он старше меня на два года. Всю жизнь «Маринка, дай», «Маринка, подержи».
Подержать я и подержала.
В феврале двадцать четвёртого он дождался меня после обеда в столовой, когда я уже мыла котлы. Сказал: «Марин, выручай. На работе проверка, могут заморозить счета. Положи на себя семьсот тысяч, на полгода». Деньги были семейные, они со Светланой копили сыну Артёму на первый взнос. Максим перевёл их мне на карту, а на следующий день я открыла в банке вклад на своё имя. Расписку написала сама, чтобы потом не было разговоров: «Получила на хранение». Он сунул её в карман и хлопнул меня по плечу.
Светлану я знала: на моём сорокалетии она мыла у меня посуду. Что-то в этой просьбе мне не понравилось. Но он мой брат, а я привыкла выручать.
Потом у них с женой всё развалилось. Максим ушёл к другой женщине. Что у них там было с разделом, я не знала и не лезла. Про деньги он сказал мне одно: «Лежат — пусть лежат. Закончится всё, заберу». Полгода превратились в три года. Я не напоминала, он не просил. Раз в месяц я открывала приложение и смотрела на цифру. С процентами там набежало около восьмисот шестидесяти тысяч.
А в ноябре ко мне приехал Артём. Не позвонил, а приехал на автобусе, в куртке. Сел на табуретку у печки, не раздеваясь, и час просидел, пока я чистила картошку. Что он мне сказал, я пока пересказывать не буду. Скажу только, что после этого я полночи просидела с телефоном в руках и не позвонила никому.
Решила так: позову обоих, отца и сына, на газ. И посмотрю.
Артём пришёл на двадцать минут раньше, помогал мне с наполеоном. Держал противень, пока я мазала коржи кремом, а у самого руки были неспокойные. Я сказала: поешь. Он съел пирожок и не сказал «вкусно». Для Артёма это значит, что дело плохо.
Максим явился без цветов и без бутылки, зато с папкой. Ему не хватало на машину для той, к которой он ушёл. Я это знала. Он сел, налил себе компота, съел два пирога и вдруг встал и ударил папкой по столу. Ту фразу, с которой я начала, он выкрикнул дважды, второй раз ещё громче.
— Не в подарок я тебе их давал, — сказал Максим, и вилка у него в руке дрожала. — На хранение! У меня расписка. Вот копия договора. Завтра едем с тобой в банк, и деньги на стол. И проценты, они тоже мои!
— Пап, сядь, — сказал Артём.
— Ты сиди и не вмешивайся. Взрослые разговаривают.
Я поставила противень на подставку и вытерла руки о фартук. Пальцы пахли капустой. Я думала, что внутри у меня всё затрясётся. Не затряслось.
— Лежат. Только не тебе одному, Максим.
Он усмехнулся. Не зло, а как человек, которому не терпится досчитать.
— А кому ещё? Ты, что ли, на них газ провела?
— Газ я провела на свои. Тебе ли не знать.
Артём не двигался. Обе руки лежали на скатерти плашмя, как у школьника перед контрольной. Он смотрел не на отца, а на папку. Потом поднял глаза на меня, и я кивнула: говори, раз пришёл.
Артём сказал это тихо, не отрывая глаз от папки. Руки так и лежали на скатерти.
— Пап, ты их от мамы на тётю перевёл. Перед разводом.
В кухне стало слышно котёл: он как раз включился и загудел над плитой. Максим повернулся к сыну так, будто тот его ударил. Лицо сначала пошло белыми пятнами, потом красными.
— Что ты несёшь?
— Что слышал. В феврале двадцать четвёртого я заехал к вам за зимней курткой. Ты стоял в коридоре с телефоном. «Светке ни копейки, всё у Маринки лежит». Я был за шкафом, в двух шагах. Тебе показалось, что в квартире никого нет.
— Ты слушал? — Максим даже не повысил голос, он его потерял. — Под дверью стоял?
— Я стоял в своём коридоре.
Я смотрела на тарелку с опятами. Банка была моя, и грибы мои, с осени. Смотреть на что-то своё было легче, чем на брата.
— Почему молчал? — спросила я, хотя ответ знала.
— Ждал, что отдаст маме сам. Когда остынет. Мне было двадцать, я думал, люди так делают. А на разводе он сказал судье, что сбережений нет: ушли на ремонт и на меня. Мама подписала всё, что дали. Она до сих пор думает, что сама проела, что не уследила.
— Это были мои деньги, — сказал Максим. — Я со Светкой не должен делиться ничем. Мы развелись.
— Развелись вы в мае, — сказал Артём. — А деньги ты перевёл в феврале. За три месяца до того, как подал.
Максим открыл рот, но звука не вышло.
— Твои и мамины, пап. Вы их вдвоём копили, мне на взнос. Я помню, как вы с ней считали на кухне. А в ноябре мама сказала, что продаёт бабушкин гараж. Чтобы мне хоть что-то собрать. И я поехал к тёте Марине.
Вот что он мне рассказал в ноябре на табуретке. Слово в слово то же самое, что сейчас отцу. Только тогда он мял в руках шапку.
— Я в ноябре ходила к юристу, — сказала я. — В консультацию при администрации, бесплатно. Что накоплено в браке, делится пополам. А что спрятано от второго, пойдёт по суду, и Артём готов выйти свидетелем.
— Родного отца? В суд?
— Я не хотел в суд, — сказал Артём. — Я хотел, чтобы ты сам.
Максим пошарил по столу взглядом, будто искал, за что зацепиться. Остановился на папке. Пальцы у него растопырились, как у человека, который держит воздух.
— Расписка у меня, — выдавил он. — «Получила на хранение».
— На хранение, — сказала я. — Хранила. Верну тому, кому полагается. По закону, Максим. А не по твоему «верни».
— Вы сговорились.
— Нет, — сказала я. — Сговорился ты. Три года назад. На моей кухне, над моими котлами.
Я заметила, что Максим ни разу не посмотрел на сына. Смотрел на папку, на пироги, на котёл на стене. Куда угодно.
Он схватил куртку со спинки стула, чуть не уронил стул. Папку оставил на столе, возле наполеона, забыл или не захотел брать. Калитка хлопнула так, что с забора посыпался снег. Через минуту под окном завёлся мотор, потом стих.
Мы с Артёмом остались над нетронутым тортом. Он поднял глаза впервые за вечер.
— Тёть Марин, я зря?
— Нет, — сказала я. — Режь.
Он отрезал кусок, самый большой, и мы съели его вдвоём, из одной тарелки, как в детстве.
В пятницу срок вклада как раз закончился. Я пришла в банк к открытию, взяла талон и отсидела очередь из шести человек, думая, что надо было сделать это ещё три года назад. Девушка за стойкой пересчитала и назвала сумму: восемьсот шестьдесят тысяч двести рублей. Я попросила разделить пополам, и она посмотрела на меня так, словно я сказала что-то на другом языке.
Четыреста тридцать тысяч ушли Светлане. Она позвонила через минуту, когда я ещё стояла в очереди к кассе. «Марин, это что?» Я объяснила. Она молчала так долго, что я проверила, не оборвалась ли связь. Потом сказала: «Я думала, это я виновата. Что не уследила за деньгами. Два с лишним года себя ела».
Вторую половину я отдала Максиму в субботу, у себя на кухне, при Артёме. Положила на стол конверт и бланк. Он писал расписку: «Получил свою часть, претензий к Марине не имею». Ручка скрипела, он давил так, что продавил лист.
— Ты за меня должна была быть, — сказал он, не поднимая головы.
— Я и была. Три года. Ты не заметил.
Он положил расписку на стол и ушёл. Калитку на этот раз закрыл тихо.
Светлана свою часть положила на отдельный счёт Артёму, на первый взнос. Гараж они не продали. К февралю Артём уже ходил смотреть однушки в новом районе и присылал мне фотографии, каждый раз с подписью «вот эта почти ничего».
Пустую прозрачную папку с кнопкой я убрала в сервант, к договору на газ. Зачем, сама не знаю. Выбросить рука не поднялась.
Котёл включается в шесть утра, как и раньше. Я больше не вздрагиваю.

