Мамины сто восемьдесят на стол! Это её гробовые!
Галина Петровна перегнулась через узкий стол так, что язычок церковной свечки лёг набок, и шлёпнула рядом с кутьёй маленькую синюю сберкнижку. Книжка проскользила по скатерти и остановилась у моей чашки с киселём. Уголки истёрты, внутри пусто.
Я сидела очень прямо, руки на коленях. Кисель клюквенный, бабушкин, по её рецепту, я налила себе в начале вечера и до сих пор не отпила. Стол как положено на сороковины: кутья с изюмом, стопка блинов, жареные пирожки, картошка с укропом и рюмка, накрытая ломтиком чёрного хлеба. Фотографий нигде нет. Бабушка при жизни запретила: «Не хочу висеть на стенке и смотреть, как вы чай пьёте».
За столом нас было трое. Галина Петровна, бабушкина старшая дочь, ей пятьдесят четыре: чёрная блузка, кружевной шарф на плечах, волосы в тугом низком узле. Рядом с ней Даша, её дочь и моя двоюродная сестра, двадцать четыре года, серая толстовка с капюшоном. Даша приехала на своей машине и поставила её под окном. Весь вечер она вертела в пальцах брелок, будто он горячий.
Меня зовут Настя, мне двадцать девять. Четыре года я жила у бабушки, Нины Васильевны, в её комнате в бывшем общежитии в Кургане. Узкая кухонька, диван, над ним на стене ковёр с выцветшими розами. Мама, Елена, на вахте в Тюмени, на сороковины её не отпустили. Я работаю администратором в стоматологии, ухожу к девяти, прихожу к семи, а последний год бабушка без палочки с дивана не вставала.
Галина Петровна приезжала по воскресеньям. Открывала холодильник, пересчитывала таблетки на подоконнике, спрашивала, сколько пришло пенсии. После девятого дня ходила по комнате с рулеткой и прикидывала, куда встанет её шкаф. Врача к бабушке не вызвала ни разу: «У меня склад, я не могу». Зато когда бабушки не стало, в доме сразу нашлась старшая. Она выбрала гроб с обивкой за двадцать две тысячи, потому что «мать должна лежать как человек». Венок привезла за четыре тысячи, а чек в тот же вечер положила мне на стол: «Для общих расходов». Пособие на погребение девять с небольшим тысяч. Остальные шестьдесят три я взяла из тех, что откладывала на зубы.
Про кредит я знала с самого начала. Бабушкина пенсия девятнадцать тысяч четыреста. Платёж, почти двенадцать, списывался с её карты четырнадцатого числа, и на жизнь оставалось семь с небольшим. Взяла она его в банке, где приходила пенсия: четыреста тысяч на четыре года. На что именно, бабушка рассказала мне два с половиной года назад и взяла слово: «Гале пока не говори. Она крик поднимет на весь этаж». Я молчала. Чеки складывала в синюю папку, потому что бабушка любила порядок.
В конце сентября она попросила принести сберкнижку. Положила на неё ладонь, помолчала. «Снимай всё и закрой мой кредит. Остаток там сто семьдесят семь с мелочью. Меня с долгом хоронить не будете». Я сняла все сто восемьдесят тысяч, закрыла сто семьдесят семь тысяч сорок рублей, а справку принесла ей в руки. Она подержала бумагу, кивнула и велела спрятать в буфет за сервиз. Оставшиеся две тысячи девятьсот шестьдесят я потратила на этот стол. Через одиннадцать дней бабушки не стало.
Книжку Галина Петровна нашла сама. Приехала за два часа до поминок «помочь с накрыванием», а я выскочила за хлебом. Вернулась: ящик буфета выдвинут, она стоит у окна с книжкой в руке и с тем лицом, которое у неё бывает на воскресных проверках.
— Где деньги? — спросила она тогда ещё тихо. — Мать мне сама говорила: на книжке сто восемьдесят, это её гробовые, никому не трогать.
Тогда я промолчала. А теперь она снова подхватила книжку и била ею по ладони, и свечка плясала.
— Мам, сядь, — сказала Даша, не поднимая глаз.
— Не лезь. Не к тебе разговор. — Галина Петровна даже не повернулась. — Настя, я жду. Четыре года на бабушкиной жилплощади, на бабушкиной пенсии, и ещё гробовые к рукам прибрала?
Мне не хотелось ни кричать, ни оправдываться. Я ответила так, как попросила бы бабушка.
— Их нет. Бабушка велела закрыть ими её кредит.
Галина Петровна дёрнула головой, как от пощёчины.
— Какой кредит? Ей было под восемьдесят. Кто бы ей дал кредит?
— Дали. Четыреста тысяч, на четыре года. Справка в буфете, за сервизом. Принести?
— Не надо мне твоих справок! — Книжка опять шлёпнула о ладонь. — Я спрашиваю, на что восьмидесятилетней женщине четыреста тысяч?
Я не ответила. Я смотрела на Дашу.
Брелок в её пальцах остановился. Даша сжала его в кулаке так, что побелели костяшки, и открыла рот.
— Мам… так бабушка ж этот кредит на мою машину брала.
Даша сказала это тихо, в стол. Не заикалась и не дрожала. Так говорят слова, которые полгода гоняли в голове по дороге на работу.
Галина Петровна стояла с книжкой в руке и смотрела на дочь, как на человека, который вдруг заговорил на чужом языке. Свечка потрескивала. За стеной у соседей включили телевизор.
— Что ты сказала?
— То, что слышала. — Даша наконец подняла глаза. — Она взяла четыреста тысяч, чтобы я купила «Гранту». Два с половиной года назад. Ты тогда спросила, откуда деньги, а я сказала: накопила, плюс рассрочка в салоне.
— Ты сказала: накопила.
— Я сказала то, что ты хотела услышать.
Галина Петровна опустила руку. Не бросила книжку, а как будто забыла, что держит её, и рука поплыла вниз. Сберкнижка выскользнула из пальцев и упала на стопку блинов. Подбирать её никто не стал.
— Платить я должна была сама, — продолжала Даша, глядя на скатерть. — Бабушка так и сказала: «Платишь сама, мне только подпись». Я заплатила три раза. Потом на работе задержали аванс, потом я купила резину, потом уже стыдно было звонить. А она не напоминала. Ни разу.
— Не напоминала, — повторила я, потому что этого нельзя было не сказать. — Она списывала с пенсии. Двадцать восемь раз.
Я встала, подошла к буфету и достала из-за сервиза синюю папку. Посуда мягко звякнула: простые белые тарелки с зелёной каймой, из которых мы ели с детства. Папку я раскрыла на столе, прямо у Галины Петровны под рукой. Договор, график платежей, справка о закрытии.
График бабушка вела по-своему. Напротив каждого платежа стояла галочка карандашом, ровная, с нажимом. Двадцать восемь галочек. Против первых трёх вместо галочек были кружки. Я не сразу поняла, а потом поняла: это те, что внесла Даша. Бабушка не обижалась, она вела учёт.
— Двадцать восемь раз по одиннадцать девятьсот шестьдесят, — сказала я. — Триста тридцать четыре тысячи восемьсот восемьдесят. С девятнадцати четырёхсот.
Галина Петровна читала. Губы шевелились. Дочитала до конца, поднесла справку ближе к свече и дольше всего смотрела на дату.
— За одиннадцать дней, — сказала она не мне. — За одиннадцать дней до того.
— Она видела справку, — ответила я. — Подержала и велела убрать за сервиз.
Тут Галина Петровна повернулась ко мне, и я увидела, что злости в ней уже нет. Остался страх.
— Ты знала два с половиной года. И мне не сказала.
— Бабушка просила. «Гале пока не говори».
— Почему?
— Сказала, что ты крик поднимешь на весь этаж. — Я пожала плечами. — Ты и подняла.
Она хотела ответить и не нашла чем. Села, но не на свой стул, а на край дивана, где лежало бабушкино вязаное покрывало, и несколько минут смотрела на пирожки. Даша не двигалась.
— Гробовые, — сказала наконец Галина Петровна. — Я при тебе про гробовые. А хоронила ты.
— Хоронила я. Чеки в той же папке. Если интересно.
— Не надо.
Больше она не сказала ничего. Встала, поправила шарф, взяла сумку. У двери остановилась.
— Даша, ты со мной?
— Я посижу.
Галина Петровна кивнула, будто ждала другого ответа, и вышла. Дверь закрылась без хлопка. На тумбочке в прихожей остались четыре тысячи, сложенные вчетверо. Столько стоил её венок, за который она в октябре просила с меня «для общих расходов». Записки не было.
Мы с Дашей остались вдвоём. Свеча догорела наполовину. Блин, на который упала книжка, остыл, и Даша долго на него смотрела.
— Я верну, — сказала она. — Сколько надо?
— Посчитай. Всё в папке.
— Посчитаю. — Она помолчала. — Насть, я ведь приезжала к ней на этой машине. Бабушка сидела у окна и смотрела, как я паркуюсь. Каждый раз. Я думала, она радуется.
— Она радовалась, — сказала я. Это была правда, и сказать это было тяжелее всего.
Мы убрали со стола. Рюмку с хлебом я оставила до утра, как положено. Папку я забрала себе, Даша только попросила сфотографировать график, и я разрешила.
Телефон потом молчал. Галина Петровна не звонила ни мне, ни маме в Тюмень. Мама позвонила сама, когда Даша ей всё рассказала, и минут десять просто дышала в трубку. Потом спросила, держусь ли я. Я сказала: держусь.
Ровно через месяц, в обед, на работе, телефон мигнул. Перевод: двадцать тысяч, Дарья Г. В примечании одно слово: «Бабушке». Через минуту пришло сообщение: «По двадцать каждый месяц, пока не закрою всё. Машину не продаю, она мне на работу, но взяла ночные смены в пункте выдачи».
Я ответила, что это бабушкины деньги, не мои. Даша написала: «Тогда пусть пока будут у тебя. Ты ей всё платила и закрывала». Больше мы не спорили. Деньги я положила в конверт и написала на нём карандашом: «На памятник». Камень выберем весной, когда мама приедет с вахты.
Про шкаф Галина Петровна больше не заговаривала. Один раз я встретила её у кассы в магазине. Она кивнула, я кивнула в ответ. Мне хватило.
Сберкнижку я положила в бабушкину шкатулку, рядом с её очками в тёмной оправе, в которых она читала по воскресеньям. Крышку закрыла. Замок у шкатулки старый, защёлкивается всегда со второго раза.

