Infornations.com
Истории

Тётя хлопнула передо мной на сороковинах пустой сберкнижкой и потребовала бабушкины гробовые. Её дочь сказала, ради чего бабушка брала кредит

8 min read

Тётя хлопнула передо мной на сороковинах пустой сберкнижкой и потребовала бабушкины гробовые. Её дочь сказала, ради чего бабушка брала кредит

Мамины сто восемьдесят на стол! Это её гробовые!

Галина Петровна перегнулась через узкий стол так, что язычок церковной свечки лёг набок, и шлёпнула рядом с кутьёй маленькую синюю сберкнижку. Книжка проскользила по скатерти и остановилась у моей чашки с киселём. Уголки истёрты, внутри пусто.

Я сидела очень прямо, руки на коленях. Кисель клюквенный, бабушкин, по её рецепту, я налила себе в начале вечера и до сих пор не отпила. Стол как положено на сороковины: кутья с изюмом, стопка блинов, жареные пирожки, картошка с укропом и рюмка, накрытая ломтиком чёрного хлеба. Фотографий нигде нет. Бабушка при жизни запретила: «Не хочу висеть на стенке и смотреть, как вы чай пьёте».

За столом нас было трое. Галина Петровна, бабушкина старшая дочь, ей пятьдесят четыре: чёрная блузка, кружевной шарф на плечах, волосы в тугом низком узле. Рядом с ней Даша, её дочь и моя двоюродная сестра, двадцать четыре года, серая толстовка с капюшоном. Даша приехала на своей машине и поставила её под окном. Весь вечер она вертела в пальцах брелок, будто он горячий.

Меня зовут Настя, мне двадцать девять. Четыре года я жила у бабушки, Нины Васильевны, в её комнате в бывшем общежитии в Кургане. Узкая кухонька, диван, над ним на стене ковёр с выцветшими розами. Мама, Елена, на вахте в Тюмени, на сороковины её не отпустили. Я работаю администратором в стоматологии, ухожу к девяти, прихожу к семи, а последний год бабушка без палочки с дивана не вставала.

Галина Петровна приезжала по воскресеньям. Открывала холодильник, пересчитывала таблетки на подоконнике, спрашивала, сколько пришло пенсии. После девятого дня ходила по комнате с рулеткой и прикидывала, куда встанет её шкаф. Врача к бабушке не вызвала ни разу: «У меня склад, я не могу». Зато когда бабушки не стало, в доме сразу нашлась старшая. Она выбрала гроб с обивкой за двадцать две тысячи, потому что «мать должна лежать как человек». Венок привезла за четыре тысячи, а чек в тот же вечер положила мне на стол: «Для общих расходов». Пособие на погребение девять с небольшим тысяч. Остальные шестьдесят три я взяла из тех, что откладывала на зубы.

Про кредит я знала с самого начала. Бабушкина пенсия девятнадцать тысяч четыреста. Платёж, почти двенадцать, списывался с её карты четырнадцатого числа, и на жизнь оставалось семь с небольшим. Взяла она его в банке, где приходила пенсия: четыреста тысяч на четыре года. На что именно, бабушка рассказала мне два с половиной года назад и взяла слово: «Гале пока не говори. Она крик поднимет на весь этаж». Я молчала. Чеки складывала в синюю папку, потому что бабушка любила порядок.

В конце сентября она попросила принести сберкнижку. Положила на неё ладонь, помолчала. «Снимай всё и закрой мой кредит. Остаток там сто семьдесят семь с мелочью. Меня с долгом хоронить не будете». Я сняла все сто восемьдесят тысяч, закрыла сто семьдесят семь тысяч сорок рублей, а справку принесла ей в руки. Она подержала бумагу, кивнула и велела спрятать в буфет за сервиз. Оставшиеся две тысячи девятьсот шестьдесят я потратила на этот стол. Через одиннадцать дней бабушки не стало.

Книжку Галина Петровна нашла сама. Приехала за два часа до поминок «помочь с накрыванием», а я выскочила за хлебом. Вернулась: ящик буфета выдвинут, она стоит у окна с книжкой в руке и с тем лицом, которое у неё бывает на воскресных проверках.

— Где деньги? — спросила она тогда ещё тихо. — Мать мне сама говорила: на книжке сто восемьдесят, это её гробовые, никому не трогать.

Тогда я промолчала. А теперь она снова подхватила книжку и била ею по ладони, и свечка плясала.

— Мам, сядь, — сказала Даша, не поднимая глаз.

— Не лезь. Не к тебе разговор. — Галина Петровна даже не повернулась. — Настя, я жду. Четыре года на бабушкиной жилплощади, на бабушкиной пенсии, и ещё гробовые к рукам прибрала?

Мне не хотелось ни кричать, ни оправдываться. Я ответила так, как попросила бы бабушка.

— Их нет. Бабушка велела закрыть ими её кредит.

Галина Петровна дёрнула головой, как от пощёчины.

— Какой кредит? Ей было под восемьдесят. Кто бы ей дал кредит?

— Дали. Четыреста тысяч, на четыре года. Справка в буфете, за сервизом. Принести?

— Не надо мне твоих справок! — Книжка опять шлёпнула о ладонь. — Я спрашиваю, на что восьмидесятилетней женщине четыреста тысяч?

Я не ответила. Я смотрела на Дашу.

Брелок в её пальцах остановился. Даша сжала его в кулаке так, что побелели костяшки, и открыла рот.

— Мам… так бабушка ж этот кредит на мою машину брала.

Даша сказала это тихо, в стол. Не заикалась и не дрожала. Так говорят слова, которые полгода гоняли в голове по дороге на работу.

Галина Петровна стояла с книжкой в руке и смотрела на дочь, как на человека, который вдруг заговорил на чужом языке. Свечка потрескивала. За стеной у соседей включили телевизор.

— Что ты сказала?

— То, что слышала. — Даша наконец подняла глаза. — Она взяла четыреста тысяч, чтобы я купила «Гранту». Два с половиной года назад. Ты тогда спросила, откуда деньги, а я сказала: накопила, плюс рассрочка в салоне.

— Ты сказала: накопила.

— Я сказала то, что ты хотела услышать.

Галина Петровна опустила руку. Не бросила книжку, а как будто забыла, что держит её, и рука поплыла вниз. Сберкнижка выскользнула из пальцев и упала на стопку блинов. Подбирать её никто не стал.

— Платить я должна была сама, — продолжала Даша, глядя на скатерть. — Бабушка так и сказала: «Платишь сама, мне только подпись». Я заплатила три раза. Потом на работе задержали аванс, потом я купила резину, потом уже стыдно было звонить. А она не напоминала. Ни разу.

— Не напоминала, — повторила я, потому что этого нельзя было не сказать. — Она списывала с пенсии. Двадцать восемь раз.

Я встала, подошла к буфету и достала из-за сервиза синюю папку. Посуда мягко звякнула: простые белые тарелки с зелёной каймой, из которых мы ели с детства. Папку я раскрыла на столе, прямо у Галины Петровны под рукой. Договор, график платежей, справка о закрытии.

График бабушка вела по-своему. Напротив каждого платежа стояла галочка карандашом, ровная, с нажимом. Двадцать восемь галочек. Против первых трёх вместо галочек были кружки. Я не сразу поняла, а потом поняла: это те, что внесла Даша. Бабушка не обижалась, она вела учёт.

— Двадцать восемь раз по одиннадцать девятьсот шестьдесят, — сказала я. — Триста тридцать четыре тысячи восемьсот восемьдесят. С девятнадцати четырёхсот.

Галина Петровна читала. Губы шевелились. Дочитала до конца, поднесла справку ближе к свече и дольше всего смотрела на дату.

— За одиннадцать дней, — сказала она не мне. — За одиннадцать дней до того.

— Она видела справку, — ответила я. — Подержала и велела убрать за сервиз.

Тут Галина Петровна повернулась ко мне, и я увидела, что злости в ней уже нет. Остался страх.

— Ты знала два с половиной года. И мне не сказала.

— Бабушка просила. «Гале пока не говори».

— Почему?

— Сказала, что ты крик поднимешь на весь этаж. — Я пожала плечами. — Ты и подняла.

Она хотела ответить и не нашла чем. Села, но не на свой стул, а на край дивана, где лежало бабушкино вязаное покрывало, и несколько минут смотрела на пирожки. Даша не двигалась.

— Гробовые, — сказала наконец Галина Петровна. — Я при тебе про гробовые. А хоронила ты.

— Хоронила я. Чеки в той же папке. Если интересно.

— Не надо.

Больше она не сказала ничего. Встала, поправила шарф, взяла сумку. У двери остановилась.

— Даша, ты со мной?

— Я посижу.

Галина Петровна кивнула, будто ждала другого ответа, и вышла. Дверь закрылась без хлопка. На тумбочке в прихожей остались четыре тысячи, сложенные вчетверо. Столько стоил её венок, за который она в октябре просила с меня «для общих расходов». Записки не было.

Мы с Дашей остались вдвоём. Свеча догорела наполовину. Блин, на который упала книжка, остыл, и Даша долго на него смотрела.

— Я верну, — сказала она. — Сколько надо?

— Посчитай. Всё в папке.

— Посчитаю. — Она помолчала. — Насть, я ведь приезжала к ней на этой машине. Бабушка сидела у окна и смотрела, как я паркуюсь. Каждый раз. Я думала, она радуется.

— Она радовалась, — сказала я. Это была правда, и сказать это было тяжелее всего.

Мы убрали со стола. Рюмку с хлебом я оставила до утра, как положено. Папку я забрала себе, Даша только попросила сфотографировать график, и я разрешила.

Телефон потом молчал. Галина Петровна не звонила ни мне, ни маме в Тюмень. Мама позвонила сама, когда Даша ей всё рассказала, и минут десять просто дышала в трубку. Потом спросила, держусь ли я. Я сказала: держусь.

Ровно через месяц, в обед, на работе, телефон мигнул. Перевод: двадцать тысяч, Дарья Г. В примечании одно слово: «Бабушке». Через минуту пришло сообщение: «По двадцать каждый месяц, пока не закрою всё. Машину не продаю, она мне на работу, но взяла ночные смены в пункте выдачи».

Я ответила, что это бабушкины деньги, не мои. Даша написала: «Тогда пусть пока будут у тебя. Ты ей всё платила и закрывала». Больше мы не спорили. Деньги я положила в конверт и написала на нём карандашом: «На памятник». Камень выберем весной, когда мама приедет с вахты.

Про шкаф Галина Петровна больше не заговаривала. Один раз я встретила её у кассы в магазине. Она кивнула, я кивнула в ответ. Мне хватило.

Сберкнижку я положила в бабушкину шкатулку, рядом с её очками в тёмной оправе, в которых она читала по воскресеньям. Крышку закрыла. Замок у шкатулки старый, защёлкивается всегда со второго раза.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *