Отцовские четыреста двадцать тысяч где? Выманила у него!
Мама бросила это через стол, над моим наполеоном, и ткнула в меня банковской картой. Не своей, отцовской, тёмно-зелёной. Держала она её двумя пальцами, как держат улику.
В нашей родительской двушке в Чебоксарах пахло холодцом и запечёнными ножками. Стол раздвинули на всю комнату: оливье, селёдка под шубой, холодец, картошка в большом противне, красные гвоздики в банке из-под огурцов. У папиной тарелки лежали коробочка с новыми наручными часами и сложенная железнодорожная фуражка: отдавать её в депо папа отказался, сказал, что положит на память. Сегодня его провожали на пенсию. Михаил Сергеевич, шестьдесят два года, сорок из них за кабиной локомотива. В депо на прощании его назвали «наш Михалыч», и он стоял, мял в руках шапку, и я видела, что он счастлив и растерян одновременно.
Гости, коллеги и сменщик Виктор с женой Ларисой, вышли на лестничную площадку проветриться, и мы остались втроём. Мама ждала именно этих пяти минут. Весь вечер она улыбалась на тостах и подкладывала людям холодец, а сейчас под тональным кремом у неё проступили пятна.
Меня зовут Юлия, мне тридцать шесть, я учу третий класс. Профессиональная привычка: когда ребёнок орёт, я понижаю голос, и он невольно начинает слушать. Маме моя манера всегда казалась высокомерной.
Дима с нашим Ваней остался дома: у Вани температура. Мне казалось, что к лучшему, потому что Дима в маминых глазах и так навсегда «тот, который взял кредит».
Надежда Павловна заведует овощным отделом в магазине, ей шестьдесят, и цену каждого рубля она знает лучше любого кассира. Деньги в нашем доме всегда лежали в одном месте: у неё. Папа сорок лет отдавал ей зарплату, а она выдавала ему тысячу в неделю «на обед и сигареты», хотя курить он бросил в две тысячи третьем. Не из жадности, говорила мама, из порядка. Я выросла с мыслью, что порядок — это когда у мамы спрашивают.
Единовременная выплата от депо пришла папе в прошлый вторник: четыреста двадцать тысяч за сорок лет без единого нарушения. В тот же вечер он позвонил мне. Голос у него был такой, будто он стоит лицом к стене. «Юль, продиктуй номер счёта. Не спрашивай. Матери не говори, после праздника объясню». Я продиктовала. Через час на мой счёт пришли все четыреста двадцать тысяч, одной суммой. Я не трогала ни рубля. Лежат так, как он положил.
Мама узнала сегодня днём, пока на кухне резали салаты. Лариса, душевная женщина, сказала ей между делом: «Надя, ну с такой выплатой, четыреста двадцать, вы крышу в деревне перекроете!» Мама ответила: «Конечно». И пошла в прихожую, достала из внутреннего кармана папиной куртки его карту, потом минут двадцать сидела с телефоном у окна. Я видела, как шевелятся её губы: считала. На карте был ноль.
Дядя Игорь, мамин младший брат, звонил вчера вечером, и мама вышла говорить на балкон. Я не прислушивалась. Просто заметила, что дверь она прикрыла плотнее обычного.
И вот она стояла над тортом, в винном трикотажном платье, с золотой цепочкой на шее, короткие волосы выкрашены в тёмно-красный, и ждала ответа. Папа сидел во главе стола и вертел в больших пальцах коробочку с часами. Вертел и не поднимал глаз.
— Ты меня слышишь? — Карта оказалась совсем близко от моего лица. — Сорок лет он ездил по ночам! Это его кровные! А ты забрала в день, когда пришло! Вы с Димой кредит на ремонт взяли, сто восемьдесят тысяч, вам закрыть надо, да? Я всё знаю, ты сама говорила!
Нож для торта я так и держала в руке, и до этой минуты ни разу не опустила его в наполеон. Теперь положила на скатерть, лезвием от мамы.
— Не выманила. Папа сам на мой счёт перевёл.
— «Сам»! — Мама рассмеялась высоким, злым смехом. — Сам он за сорок лет ни одной покупки без моего слова не сделал! Миша, скажи ей! Скажи, что она тебя… что ты не…
Папа молчал. Он открыл коробочку, вынул часы, посмотрел на них и убрал обратно. Я знала это молчание. Так он молчал на кухне в девяностые, когда задерживали зарплату и мама ходила по комнате и вслух считала долги.
— Миша! Я с тобой разговариваю!
Голос у неё сорвался на фальцет. Папа закрыл крышку. Положил коробочку на скатерть, рядом с фуражкой, осторожно, как кладут вещь, которую потом придётся забирать. Она стукнула о ткань совсем тихо.
Мама, не опуская карты, медленно повернулась к нему.
— Надя, это я спрятал. Чтоб твой Игорь опять не взял.
Папа сказал это тяжело, как говорят человеку, которому много лет не решались сказать. Не повысил голос ни на полтона. Только пальцы лежали на коробке с часами, и я видела, что они не дрожат.
Карта в маминой руке осталась висеть в воздухе. Рука будто не получила разрешения опуститься.
— Что значит «спрятал»? — спросила мама. Очень тихо.
— Что слышала. Игорь мне на работу звонил, за неделю до выхода. «Миш, слышал, у тебя выплата. Ты ж понимаешь, мне перехватить, сестра за меня слово скажет». Я понял. Если деньги лягут на мою карту, ты их ему отдашь. Не со зла, Надя. Ты по-другому не умеешь, когда он просит.
— Он так не говорил!
— Говорил. А откуда он про выплату знал? Сумму называл почти точно.
Мама открыла рот и закрыла. Я видела, как до неё доходит, откуда. В сентябре, на балконе, по телефону: «Миша на пенсию выходит, четыреста с чем-то дадут». Сама сказала. Радовалась, что есть что сказать.
— Я не… — Она села. На стул, который стоял сзади, не глядя. — Он вернёт. Он обещал после Нового года.
— Двадцать первый год, триста тысяч, — сказал папа. — На машину. Двадцать третий, сто пятьдесят. Четыреста пятьдесят, Надя. Каждый год «после Нового года». Моя выплата, четыреста двадцать, это сорок лет ночных смен. Это не Игореву машину.
— Мог бы мне сказать!
— Говорил. Три раза. Ты каждый раз отвечала, что я жадный.
Мама повернулась ко мне. На лице у неё одновременно было всё: стыд, злость, обида, и я не знала, какое из этих лиц в ближайшую секунду победит.
— А ты знала?
— Знала, что деньги есть и что их нельзя трогать, — сказала я. — Не знала, от кого. Папа не объяснил, а я не спрашивала.
— От меня, значит. — Она так и не опустила карту, но теперь держала её не как улику, а как билет, который потерял силу.
— Не от тебя, — сказал папа. — От него. Тебе самой с ним трудно, Надя. Я не хотел, чтоб ты потом ночами плакала, что отдала, а вернуть нечем.
В дверь позвонили. Это Лариса с Виктором вернулись с площадки, с пакетом мандаринов из магазина внизу. Лариса увидела маму, карту, мой нож на скатерти и замерла с мандарином в руке.
— Мы не вовремя?
— Вовремя, — сказал папа и встал. — Режьте торт. Юля пекла.
Торт мы доели. Никто не говорил больше ни слова про деньги. Витя рассказал, как на прошлой неделе поезд из Канаша стоял два часа из-за коровы на путях. Лариса смеялась слишком громко. Мама сидела с прямой спиной и отрезала от наполеона маленькие кусочки, один за другим, и ни разу не поднесла ко рту.
Гости разошлись в одиннадцатом часу. Мама мыла посуду на кухне, папа вытирал, я собирала со стола гвоздики. Слышала, как мама сказала в раковину:
— Игорь мне брат.
— Я знаю, — ответил папа. — Я не против твоего брата. Я за нас с тобой.
Она не ответила. Но тарелку, которую держала, поставила в сушилку аккуратнее, чем обычно.
Через неделю, в воскресенье, я приехала к ним с продуктами. На кухне зазвонил мамин телефон. Она посмотрела на экран, и я увидела, как у неё поджались губы. Она взяла трубку и вышла в коридор, но дверь не закрыла.
— Привет, Игорь. Да. Ещё чего? На пару дней? Нет.
Пауза. Потом она сказала то же слово ещё раз, чуть громче, будто проверяла, помещается ли оно в её рту.
— Нет, Игорь. Нет. И не звони больше про это.
Положила трубку и долго стояла, держась за косяк. Потом вернулась на кухню, села и спросила меня, не глядя:
— Он не обидится?
Я промолчала. Папа налил ей чаю и поставил рядом блюдце с лимоном.
Деньги лежали у меня до апреля. Папа не разрешал их трогать даже на мелочи, хотя я предлагала. В апреле он поехал в деревню под Ибресями, где у них со школьных лет дом от его матери, и перекрыл крышу. Шифер, обрешётка, две бригады на неделю: двести восемьдесят тысяч. Сам он на крышу не лез, колено подвело, но каждое утро стоял внизу в рабочей куртке и руководил, как на манёвровой горке.
Оставшиеся сто сорок тысяч я перевела ему на новую карту, которую он открыл в другом банке. Пин-код он выбрал сам и мне его не назвал. Маме тоже. Когда она узнала, она сказала одно слово: «Правильно». Я не поняла, обиделась она или нет.
Фуражка висит теперь в прихожей на отдельном крючке, над папиными ботинками. Не рядом с куртками, чтоб не мялась. Мама иногда протирает на ней околыш влажной тряпкой, когда думает, что никто не видит. Я видела.

