Infornations.com
Истории

Сын принёс на мой чай копию судебного решения и закричал, что я подала на него в суд. Внук встал с табуретки и положил на стол прозрачную папку

8 min read

Сын принёс на мой чай копию судебного решения и закричал, что я подала на него в суд. Внук встал с табуретки и положил на стол прозрачную папку

Родного сына — в суд?! Девять тысяч в месяц с меня сдирать!

Андрей орал это над моим столом, а я в это время разливала чай. Пока он набирал воздух для второго «в суд», чашка у него наполнилась и горячее пошло на скатерть. Я не остановилась. Не услышала. Чайник у меня большой, с розами, ещё мамин, рука привыкла держать его ровно.

Копию решения Андрей взял по дороге в канцелярии суда и мял её в кулаке, будто билет в трамвае. Чёрная кожаная куртка нараспашку, под ней серый свитер, виски седые, а ему сорок восемь. Я помню его пятилетним, с вихром на макушке: он не давал себя стричь.

Андрей у меня один. Мужа я схоронила в десятом, и Андрей нёс гроб первым, с серым лицом, не пролив ни слезинки. Я тогда подумала: мужик вырос. Теперь думаю про того мужика иначе.

Меня зовут Надежда Павловна, мне семьдесят четыре. Живу одна в однушке в хрущёвке в Ульяновске, на четвёртом этаже без лифта. Волосы короткие, седые, с завивкой, синяя вязаная кофта поверх платья в мелкий цветочек, очки на шнурке. Пальто я так и не повесила, оно лежало на стуле: из суда пришла в два, и сразу к столу.

Позвонила ему в обед, после суда: «Сынок, решение вынесли, приходи на чай, поговорим по-людски». Он сказал: «Приду». Голос был ровный, и я, дура старая, обрадовалась.

Тесто на пирожки я поставила ещё в семь утра, чтобы оно поднималось, пока мы в суде. Капустные, шарлотка с яблоками, малиновое варенье, сушки в вазочке. Андрей с детства ел пирожки по четыре за раз. Я думала: сядет, откусит, и разговор пойдёт по-человечески.

У окна на табуретке сидел мой внук Артём. Девятнадцать лет, стриженный под машинку, серая толстовка. На коленях у него лежала тонкая прозрачная папка, и он держал её обеими руками. По воскресеньям он ездил ко мне из общежития на двух автобусах, привозил хлеб с молоком и сидел до вечера. Андрей про эти воскресенья не знал, у меня он не бывал с августа. Что лежит в папке на коленях у внука, я знала. Андрей нет. Он даже не спросил, зачем Артём здесь: решил, что внук пришёл на пирожки.

В двадцать втором году я продала нашу дачу. Четыреста пятьдесят тысяч, все до копейки отдала Андрею на первый взнос за трёшку. Он сидел на моей кухне и говорил: «Мам, нуждаться ты не будешь никогда. Даю слово». Я поверила. Мать ведь всегда верит, ей иначе нельзя.

Трёшку они взяли в Заволжье, с видом на реку. Я была там один раз, на новоселье. Меня посадили в угол кухни и налили чай в бумажный стаканчик: гости, мол, много, посуды не хватает. Я допила и ничего не сказала.

В двадцать третьем у меня случился инфаркт. С тех пор таблетки каждый день, до конца жизни. На них уходит около одиннадцати тысяч в месяц, а пенсия у меня девятнадцать шестьсот. Свет, газ, хлеб, остальное на лекарства. Первое время Андрей давал: то три тысячи, то пять, с вздохом. С прошлой весны перестал совсем. Таблетки я с тех пор разрезаю: сердечные пополам, чтобы хватало до пенсии, а ту, что подешевле, не трогаю. Считала дни по пальцам, как в молодости до аванса.

Я позвонила сама. Попросила пять тысяч в месяц. Он сказал в трубку: «Не нравится — иди в суд». И положил. Я пошла.

Сегодня суд назначил ему девять тысяч в месяц. Андрей на заседания не ходил ни разу: повестки лежали у него в почтовом ящике, а ящик он, видно, не открывал. Потому и решение вынесли без него. Копию он держал теперь как улику.

— Кто тебя научил? — кричал он. — Зойка твоя с третьего этажа? Юристку нашла? Они тебя разводят, мать! Им лишь бы денег содрать, а ты уши развесила!

Зойка с третьего этажа про суд узнала только вчера, но я промолчала. Пусть думает на неё. Мне было важно, чтобы он договорил.

— Я ж тебе дачу отдала, — сказала я. — Тебе, не чужому.

— Подарила! — Он взмахнул письмом так, что задел вазочку с сушками. — Ты сама подарила, я не просил! Я теперь за трёшку каждый месяц плачу, у меня ипотека, а ты ещё девять тысяч!

Я поставила чайник на подставку. Руки не дрожали, я сама удивилась. В сорок лет я бы уже плакала.

— Подала. Лекарства мои — одиннадцать тысяч в месяц, — сказала я.

— Одиннадцать! — Он засмеялся, и смех вышел не его, чужой. — Ты что, святой дух пьёшь? Прожила, и ничего. Люди в твоём возрасте…

Он не договорил, потому что Артём встал с табуретки. Табуретка скрипнула по линолеуму. Внук прижал папку к груди, как на экзамене прижимают зачётку, и посмотрел не на меня. На отца.

Голос у Артёма сорвался на первом слове, а потом выровнялся.

— Пап, это я бабушку в суд возил. И заявление писал.

Андрей так и остался стоять с поднятой рукой. Письмо повисло над пирожками. Он посмотрел на сына, потом на меня, потом опять на сына, как человек, который проверяет, не ошибся ли адресом.

— Ты? — спросил он. — Что ты писал?

— Исковое заявление. Статья восемьдесят семь Семейного кодекса: взрослые дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. — Артём говорил по бумажке, которой у него не было. Выучил наизусть. — Бабушке семьдесят четыре, у неё инфаркт, справка из поликлиники в папке. Ещё чеки из аптеки за двенадцать месяцев. Сто тридцать две тысячи. Я сам посчитал.

Справку из поликлиники нам дали с третьего захода. Участковая сперва отнекивалась, а Артём сел напротив неё и сказал: «Мне нужно, чтобы вы написали, какие лекарства ей нужны и что без них нельзя». Она написала.

Он раскрыл папку и выложил на скатерть, поверх варенья, чеки. Тонкая стопка, перехваченная канцелярской резинкой. Резинка была жёлтая, из тех, что на пучках редиски.

— Я тебя кормил! — выдавил Андрей. — Я тебе общагу оплачиваю!

— Ты мне даёшь пять тысяч на общагу, остальное мама. Я не про это. — Артём сглотнул. — В сентябре я приехал в воскресенье и увидел, как бабушка режет таблетку на четыре части кухонным ножом. Я спросил, зачем. Она ответила: «Так дольше хватит». Пап, четыре части. Таблетку от сердца.

Я ничего не сказала. Я в тот день не хотела, чтобы он видел. Он увидел.

— Он сам, — сказала я наконец. — Я его не просила.

— Вы вдвоём! — Андрей повернулся ко мне, и лицо у него пошло пятнами. — Вы вдвоём за моей спиной! Внука втянула, мать, ты понимаешь, что ты сделала?

— Я понимаю, — ответила я. — Судья спросила, подтверждаю ли я, что сын не помогает. Я сказала: подтверждаю. А у самой горло перехватило, я ж его родила. Только на моей кухне ты в двадцать втором сказал, что нуждаться я не буду никогда. Артём слышал. Ему шестнадцать было.

— Слышал, — сказал внук. — Я стоял в дверях. Ты тогда её обнял, пап. Ты был добрый.

Андрей замолчал. Он смотрел на скатерть, на пятно от чая, которое уже расползлось до края тарелки. Потом поднял письмо, взял его двумя пальцами и положил рядом с чеками. Не бросил. Положил.

— Заседания были три, — сказал Артём, глядя на него. — Я возил бабушку на автобусе. В последний раз у неё давление поднялось у самой двери, мы сидели на лавке двадцать минут. Ты ни на одно не пришёл. Повестки в ящике лежали.

Андрей ушёл, не допив чай. Не хлопнул дверью. Я слышала, как он спускается по лестнице: четыре этажа, пешком, без остановок. На втором шаги затихли, потом пошли дальше.

Артём сел и вдруг заплакал. Тихо, как плачут в девятнадцать, злясь на себя. Я налила ему чаю, он выпил, не заметив, и съел шесть пирожков подряд.

Зойка с третьего этажа потом узнала, что на неё думали. Обиделась на неделю. Потом принесла банку солёных огурцов и сказала: «Могла бы и меня позвать, я бы им показала». Что бы она показала, я так и не выяснила.

В декабре бумага из суда дошла до заводской бухгалтерии. Пятнадцатого числа пришли первые девять тысяч. Я купила в аптеке на всю сумму то, что мне прописали, и впервые за два года все таблетки в упаковках были целые.

В январе Артём перебрался ко мне из общежития. Раскладушка у окна, рядом с моей кроватью, ширма из простыни на верёвке. Говорит, у бабушки теплее. Мы поделили полки в холодильнике. Он оставляет на кухне грязные чашки, я мою и молчу, мне это даже нравится.

В феврале у двери стоял пакет из аптеки. Звонка я не слышала, Андрей, видно, позвонил и сразу ушёл. Внутри лежали лекарства и чек. Я достала коробки и села с очками на шнурке. Он купил не то, что я пью. Он купил то, что дешевле и называется похоже.

Я позвонила ему в тот же день.

— Не те, — сказала я.

Он помолчал. Слышно было, как у него что-то гудит на заднем плане: цех, наверное.

— Напиши, какие, — сказал Андрей.

Я написала. Крупно, печатными буквами, как для плохо видящего: название, дозировка, сколько штук в упаковке. Артём отвёз листок и сунул в ящик в подъезде. Вернулся и сказал, что ящик у отца теперь пустой, всё вынуто.

Чаю с ним мы с тех пор не пили. Зато в таблетнице на подоконнике по воскресеньям Артём раскладывает мои лекарства на неделю. Вслух, как считают деньги: «Понедельник, утро, две. Вечер, одна». Целые. Я ни разу не поймала его на ошибке.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *