Infornations.com
Истории

Свекровь выдернула ящик помидоров из моей теплицы и потребовала половину выручки. Бабушка мужа отложила помидоры и сказала, чья здесь земля

8 min read

Свекровь выдернула ящик помидоров из моей теплицы и потребовала половину выручки. Бабушка мужа отложила помидоры и сказала, чья здесь земля

С моей земли торгуешь! Сто двадцать тысяч — моя половина!

Ящик с красными помидорами Ирина Анатольевна прижимала к животу обеими руками, будто его собирались отнять. На сгибе локтя висела чёрная лаковая сумка, плащ бордовый, городской, застёгнут до горла, хотя в теплице уже парило. Золотые серьги, свежая укладка. Приехала она на такси из Бийска, от калитки шла по мокрой земле в туфлях и даже не вытерла их у входа. Ящик она сдёрнула с верхней стопки так резко, что по узкой дорожке между кустами покатились два помидора.

Я стояла в проходе с секатором. Платок выцвел до цвета сливок, поверх серой кофты оливковый фартук, садовые перчатки в земле по запястья. Было семь утра, а я работала с пяти. С поликарбоната капало, пахло ботвой и тёплым томатным листом, а дом за прозрачными стенками расплывался серым пятном.

В двух шагах от нас, на низком табурете между кустами, сидела Надежда Ильинична, бабушка моего мужа, мать Ирины Анатольевны. Ей восемьдесят четыре. Коричневая стёганая жилетка поверх цветастого халата, тёмно-синий платок. В каждой руке по помидору, у ног ящик: она перебирала, что покрепче на рынок, что помягче домой. Она не вздрогнула и не повернулась. Только пальцы стали двигаться медленнее.

Меня зовут Наталья, мне тридцать девять, по профессии я агроном. Три года назад наш тепличный комбинат под Бийском закрылся: сначала задержали зарплату, потом на воротах повесили замок. Мне выдали выходное, сто восемьдесят тысяч, и всё. Муж, Павел, работает на заводе, на его зарплату мы бы прожили. Но я не умею сидеть дома и смотреть в стену.

Как раз тогда Надежда Ильинична сломала шейку бедра. Два месяца пролежала, потом училась ходить с палкой, и всё это одна, в своём деревенском доме за городом. Мы с Пашей ездили по выходным, а остальные пять дней она была одна. Однажды я мыла у неё чашки, и она сказала: «Наташа, поставь теплицы на огороде. Всё равно зарастает лопухами. И ко мне будешь заглядывать каждый день». Я решила, что она шутит. Она не шутила.

Четыре теплицы я поставила на то самое пособие. Каркас, поликарбонат, капельный полив, до последнего рубля. Дальше жизнь превратилась в расписание. В четыре сорок подъём, в пять я уже между рядами: полив, подвязка, пасынки, сбор. К девяти грузим ящики, потом я везу помидоры и огурцы в два кафе и на рынок. Вечером несу бабушке воду из колодца и топлю ей печь, потому что в сентябре по утрам уже холодно. Первые два года я только возвращала своё. Пособие вернулось к лету. А этот сезон вышел первым настоящим: двести сорок тысяч.

Ирина Анатольевна три года называла это «колхозом». «Наташка опять в земле ковыряется, как при совке», говорила она на семейных обедах и смеялась. Ни разу не приехала посмотреть на теплицы. Маме звонила по воскресеньям, минуты на три.

В августе двоюродная сестра свекрови Люба, которая живёт через два дома от бабушки, увидела, сколько ящиков я вывожу, посчитала на пальцах и позвонила Ирине Анатольевне. Через час Ирина Анатольевна позвонила Паше. Ей не хватает на путёвку в Кисловодск, хочет поехать в октябре. «Половина моя», — сказала она сыну. Паша ответил: «Мам, поговори с Наташей». Я сказала ему: пусть приедет и скажет мне в лицо. Вечером я села с тетрадью, куда записываю каждый ящик, каждый чек из кафе и каждую покупку рассады, и до полуночи сводила цифры, чтобы выложить их перед ней по строчкам. Сейчас эта тетрадь лежала у меня в кармане фартука, и достать её я не успела.

Вот она и приехала.

— Мамин дом мне всё равно достанется! — кричала она на всю теплицу. — Значит, и огород мой! Три года ты тут сидишь на нашем, а я ни копейки не видела!

Я опустила секатор.

— Ваша? Теплицы я на выходное пособие ставила.

— Пособие тебе государство дало, а земля при чём? Земля моя, я здесь выросла!

Голос у неё поднимался с каждым словом. Ящик в руках качнулся, помидоры сверху посыпались ей на плащ, на лаковую сумку, она не заметила. Красное пятно ползло от щеки к шее, почти такого же цвета, как её помидоры.

Надежда Ильинична, всё это время тихо сидевшая на табурете, положила в ящик один помидор. Потом второй. Осторожно, по одному. Вытерла ладони о подол цветастого халата и подняла голову на дочь. Так она на неё не смотрела ни разу за эти три года.

Надежда Ильинична не повысила голос. Она вообще говорила редко, а тут сказала тихо и ровно, как говорят о деле, которое давно решено.

— Земля-то моя, Ира. Я пока живая.

Ирина Анатольевна повернулась к матери с открытым ртом. Ящик в её руках пошёл вниз, медленно, будто его кто-то тянул за дно, и встал на дорожку, прямо на мокрую землю, рядом с её лаковыми туфлями.

— Мам, ты чего? Я же не про сейчас. Я про потом.

— Потом — это когда? Когда я лягу? — Надежда Ильинична взяла из ящика ещё один помидор и повертела в пальцах. — Три года сюда не заглянула, а делить пришла.

— Мне Люба позвонила…

— Люба позвонила. А у меня что, телефона нет? Ты бы набрала, спросила: мама, как ты. Про огород хоть раз спросила?

Ирина Анатольевна молчала. Тогда бабушка стала говорить дальше, спокойно, глядя в ящик, а не на нас.

— Участок ещё совхоз твоему отцу давал. Когда его не стало, в двенадцатом, я всё у нотариуса в Бийске переписала на себя. Ты тогда на похоронах плакала, в бумагах не копалась. Свидетельство в комоде, в синей папке. Достать?

— Не надо.

— И дом мой. Достанется тебе, когда уйду. Я не спорю. А пока что стоит всё там, где я разрешила.

Я стояла с секатором и вдруг поняла, что ни разу в жизни не видела этих бумаг. Мне хватало бабушкиного слова. Спросить про свидетельство мне просто в голову не приходило.

— Это она тебя настроила! — Ирина Анатольевна ткнула пальцем в мою сторону, но голос у неё уже сел. — Нашла себе тёплое место!

— Никто меня не настраивал. Я её сама позвала. Ты, Ира, хоть раз принесла мне воды из колодца?

— Я работаю.

— И Наташа работает. С пяти утра. Ты видела, как она подвязывает?

Свекровь повела плечом. Наверное, хотела сказать, что у неё давление и врач выписал воды, что в Кисловодск ей нужно по здоровью, а не для удовольствия. Но на этом месте помидор выскользнул у бабушки из пальцев и тихо стукнулся о доски. Все трое посмотрели вниз. Говорить стало как-то неловко.

— Если бы вы приехали и спросили по-человечески, — сказала я, — я бы вам привезла ящик. И не один.

— Не надо мне твоих ящиков, — сказала Ирина Анатольевна.

Она развернулась и пошла по дорожке к выходу, мимо четырёх рядов подвязанных кустов, и ни разу не оглянулась. Калитка хлопнула. За забором таксист, который ждал её с включённым счётчиком, нажал на газ раньше, чем она села.

Ящик так и остался стоять на земле. Бабушка кивнула на него:

— Подними, Наташа. Пропадёт.

Я подняла. Помидоры в нём помялись, но были целы.

Тетрадь из кармана фартука я достала только вечером, у бабушки на кухне. Надежда Ильинична попросила прочитать вслух. Я читала долго: приход по кафе и по рынку, рассада, плёнка для стыков, бензин до Бийска. Она слушала, помешивая чай. «Ну вот, — сказала она. — А она половину». И пододвинула мне хлеб.

Паше я позвонила в обед. Он выслушал, не перебивая, потом сказал: «Я ей говорил». Вечером он позвонил матери сам. Я слышала только его сторону, из кухни. «Мам, ты поехала делить землю у живой матери. Нет, я не повышаю. Нет. Пока не извинишься перед бабушкой, я не приеду». Он положил трубку и ещё минут десять просто сидел, глядя на телефон.

Через неделю мы с Надеждой Ильиничной поехали в Бийск. Паша взял отгул и отвёз нас в МФЦ. Бабушка сидела на стуле у окошка в выходном платке и в пальто, которое надевала раз в год, а я стояла рядом с папкой. Договор аренды участка на пять лет. Плату она назначила сама: тысяча рублей в год. «Чтобы всё по-людски, а не за красивые глаза», — сказала она девушке за стеклом. Первую тысячу я отсчитала тут же, в коридоре. Бабушка пересчитала и убрала в кошелёк.

Люба прибежала на другой день. Стояла у калитки, мяла в руках платок. «Наташ, ты не серчай, я же просто прикинула». «Прикинула ты верно», — сказала я. Она выдохнула и ушла.

До зимы Ирина Анатольевна не звонила никому. В октябре в Кисловодск она не поехала. Про это мне потом рассказал Паша, и больше мы к этой теме не возвращались.

Зазвонила она в декабре, в субботу утром, мне. Я стояла на кухне и мешала кашу. Голос у неё был такой, будто она держит что-то тяжёлое.

— Наталья. У тебя рассады не найдётся? Мне на балкон, хоть пару кустиков. А то зима длинная.

Я сказала, что в декабре сеют только черри на подоконник и что семена и стаканчики у меня есть. Привезла в воскресенье вместе с Пашей. Она взяла пакет, постояла на пороге, сказала: «Спасибо». Я кивнула. Про теплицы мы не говорили.

В теплице у нас до сих пор стоит низкий бабушкин табурет, а рядом ящик. Надежда Ильинична каждое утро сама выбирает в него самые красные помидоры, по одному, и не позволяет мне их продавать. «Это мои», — говорит она. Я только подложила под ящик доску, чтобы ей не нагибаться.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *