Мамину квартиру — бывшей жене?! Ты нам никто, развелись!
Игорь не снял пальто. Я заметила это раньше, чем услышала крик: тёмное шерстяное пальто, в котором он вошёл с улицы, а у меня натоплено. Он стоял над капустным пирогом и тыкал в мою сторону сложенным вчетверо листом, копией завещания, которую ему выдали в три часа у нотариуса. Редкие седые волосы, зачёсанные назад, взмокли. Рядом с пустым креслом сидела его сестра Татьяна, в чёрной кофте, с тёмным платком на плечах, и держала в кулаке край вязаной шали, переброшенной через подлокотник.
Кресло пустое, потому что в мае умерла Любовь Андреевна. Сегодня полгода. Днём нотариус на Советской зачитал нам её завещание, а вечером я позвала обоих помянуть. Стол накрыла, как у нас заведено: белая льняная скатерть, капустный пирог, оливье, пюре с котлетами, маринованные опята, кувшин клюквенного киселя и наполеон, которому она сама меня когда-то учила. Шаль на кресле её, зимняя, серая, с косами. Я её не убрала. На шкафу стоит старый коричневый чемодан, на который я давно не смотрю.
Меня зовут Ольга, мне пятьдесят два. Тридцать лет я проработала на льнокомбинате, сначала ткачихой, потом контролёром, и привыкла замечать, где в полотне дёрнулась нитка. Живу в Костроме, в двушке на втором этаже старого кирпичного дома, от Волги пять минут пешком. Квартира моя ещё от тёти, и делить её при разводе никому не пришло в голову.
Игорь мой бывший муж. Двадцать один год мы прожили вместе, в шестнадцатом он ушёл к Вике. Её за этим столом нет: Игорь сказал, что ей тут нечего делать. Развелись тихо, без крика, как разводятся люди, у которых давно разные комнаты.
Любовь Андреевна позвонила мне в тот же вечер, когда он собрал сумку. Не ему, мне. «Оля, ты не думай, что я на его стороне. Приходи в четверг, поможешь шторы снять». Я пришла. Мы сняли шторы, постирали, повесили обратно. Про Игоря она ни слова, и я ни слова. С тех пор так и повелось: по четвергам шторы, пироги, её рассказы про молодость, про то, как она в сорок восьмом ехала в Кострому с одним узлом. Она мне была не бывшей свекровью. Просто Любовью Андреевной.
В октябре девятнадцатого у неё случился инсульт. Через неделю после больницы она спала на моём диване. Я думала, на неделю. Неделя шла шесть лет. Я вставала в шесть, переворачивала её, кормила с ложки, потом учила держать чашку левой рукой, потом учила говорить: сначала по слогам, потом целыми словами, и однажды она назвала меня «глупой Олей», по-старому, и я ушла в ванную и там сидела минут десять. Правая рука так и не заработала.
Татьяна живёт в Ярославле, ей пятьдесят. Приезжала два раза в год, на Пасху и в августе, на два дня, с пакетом печенья. Спала на раскладушке на кухне. Мы с ней не ссорились: она смотрела на мать, я на кастрюлю.
Про завещание я не знала. Весной двадцать третьего Любовь Андреевна вызвала нотариуса на дом, и я ушла в магазин, чтобы не слышать. Вернулась, нотариус складывает папку. «Оля, я сделала, как считаю», — сказала она. Я не спросила, как. А сегодня в три часа нотариус прочитал при нас троих: её однушка, около двух миллионов двухсот тысяч, завещана мне. Татьяне и Игорю не оставлено ничего. Игорь вышел, не попрощавшись. Татьяна просто кивнула, как кивают, когда ответ известен заранее.
Он пришёл ко мне в пальто через два часа. Позвонил в дверь так, что я подумала, что-то случилось.
— Мамину квартиру — бывшей жене?! — Он шагнул к столу. — Тебе?! Ты нам никто! Развелись, ты слышишь? Развелись!
Я поставила чайник на подставку, чтобы не оставить круг на скатерти. Рука не дрожала: тридцать лет держала челнок.
— Развелись. А твоя мама шесть лет жила у меня.
— Жила она! — Он стукнул листом по краю пирога. — Ты её обработала! Старый человек, после инсульта, подписала что подсунули! У меня ипотека, у нас платёж тридцать восемь тысяч, я на эти деньги рассчитывал, это моя мать, моя! Я судиться буду, я до Москвы дойду, ты у меня…
Он говорил и говорил. Я слушала вполуха. Всю жизнь с ним так: надо было дождаться, пока кончатся слова, и только потом отвечать. Татьяна за это время не сказала ни слова. Она сидела у кресла, пальцы гладили шерсть шали.
Потом она подняла глаза. Не на меня и не на Игоря. На шкаф, на коричневый чемодан. А потом на брата.
Татьяна сказала это не мне. Брату. Сказала спокойно, как поправляют человека, который перепутал дату.
— Игорь, ты ж маму к ней сам отвёз. С чемоданом.
Лист в его руке опустился сам, будто пальцы разжались без спроса. Угол бумаги задел капустный пирог и остался на нём жирным следом.
— Что ты несёшь, — сказал Игорь. Вышло не громко, а сипло. — Я её на неделю… Сиделку искал.
— Искал, — согласилась Татьяна. — Шесть лет.
Я не говорила ничего. Я стояла с руками на спинке стула и видела, как оно было, до последней ступеньки.
Октябрь, вечер, дождь. Звонок в дверь, длинный. Игорь на площадке, в этом самом пальто, с коричневым чемоданом в руке. Не вошёл. Поставил чемодан на коврик и сказал: «Оль, на недельку. Пока найду сиделку. Вика не может, у неё тут… ну ты понимаешь». Я ничего не понимала. Я смотрела на чемодан, потом на лестницу. Внизу, у подъезда, мотор не глушили.
Он спустился и привёл её под руку. Любовь Андреевна в больничных тапочках и халате, поверх чужая куртка. Одна половина лица у неё не слушалась. Она посмотрела на меня и ничего не сказала, потому что говорить не могла. Игорь довёл её до двери, прислонил к косяку и побежал вниз. Я ещё не успела ни да, ни нет. Услышала только, как хлопнула дверь машины.
Чемодан мы с ней в тот же вечер открыли вдвоём. Сверху лежала зимняя шаль. Ту самую шаль, что висела сейчас на кресле.
— Я не отвозил! — Игорь повысил голос, но он у него дрогнул. — Я привёз, потому что некуда было! Вика на трёх сменах, ей не вытянуть!
— В девятнадцатом вы уже въехали в трёшку, Игорь, — сказала Татьяна. — Ты мне ключи показывал.
— Я деньги присылал! — Он схватился за это, как за последнюю ступеньку. — На лекарства!
— Три раза. По три тысячи. Оля мне тетрадь показывала, там всё записано. Я переводила ей по пять в месяц, пока могла, и то мало.
Он замолчал. На кухне щёлкнул выключатель: это я включила чайник. Просто чтобы звук был.
— Мама сказала мне в тот день, когда приходил нотариус, — продолжала Татьяна, глядя не на нас, а на шаль под своей рукой. — Весной двадцать третьего, я приезжала на Пасху. Мама позвала меня и сказала: «Тань, ты два раза в год, а Оля у меня каждый день. Ты не обидишься?» Я не обиделась. Мне было не обидно. Мне было стыдно.
— Значит, вы вдвоём… — начал Игорь.
— Нет, не вдвоём. Оля ничего не знала. Я знала. И молчала, потому что боялась, что ты это узнаешь и устроишь так, что маме станет хуже.
Игорь посмотрел на меня. Он так смотрел на меня всегда, когда не мог выиграть: щурился, как будто я где-то далеко, а он близорук. Потом на сестру. Потом на лист в руке.
— Я юриста найму, — сказал он. — У меня есть знакомый.
— Нанимай, — сказала Татьяна.
Он вышел в прихожую. Я думала, оденется, а он и так был в пальто. Постоял, зачем-то посмотрел на крючки, где висели мои куртки. Хлопнул дверью не сильно, больше для порядка. Лист с завещанием остался на столе, прямо на скатерти, рядом с киселём.
Татьяна взяла чашку обеими руками.
— Оль, прости. Я должна была сказать тебе про нотариуса раньше.
— Должна, — согласилась я. — Но ты бы тогда и про чемодан сказала.
— Сказала бы, — Татьяна кивнула. — Вот поэтому и молчала. Он всё-таки мой брат.
Мы просидели до одиннадцати. Пирог она ела, я не заставляла. Про шаль она сказала, что пахнет мамой, а я ответила, что это мой стиральный порошок, и мы обе первый раз за вечер засмеялись. Потом Татьяна осталась ночевать: легла на диване, на том самом, где шесть лет спала мать, и я принесла ей два одеяла.
Утром мы разбирали мамины вещи. Банка с пуговицами, три тетради рецептов, письма из сорок восьмого года, перевязанные ниточкой. Татьяна читала вслух, а я стирала пыль с рамок. На последнем письме она остановилась и больше не читала.
Игорь звонил один раз, через неделю. Сказал, что юрист объяснил: завещание нотариальное, составлено дома, у нотариуса есть справка врача о здравом уме, оспаривать нечего. Сказал это таким тоном, будто сообщал мне плохие новости о погоде. Я ответила: «Хорошо, Игорь». Больше он не звонил.
Квартиру Любови Андреевны я не продала. Сдала весной тихой женщине из библиотеки. Деньги откладываю на её памятник, когда снег сойдёт.
Татьяна приезжает теперь в первую субботу каждого месяца. Привозит печенье из той же булочной. Спит на диване и говорит, что ей там сны снятся лучше, чем в Ярославле.
Коричневый чемодан по-прежнему стоит на шкафу. В апреле я достала его, протёрла и сложила туда серую шаль с косами, а сверху положила мешочек лаванды. Закрыла на замок.
Ключик держу в банке с пуговицами, между красной и синей.

