Ларёк Алине отдашь! Хватит на нашей семье наживаться!
Надежда Павловна шлёпнула ладонью по прилавку так, что подпрыгнули весы. Ладонь легла рядом с моей синей тетрадкой, и я невольно подвинула тетрадь ближе к себе. Свекровь перегнулась через прилавок, и от неё пахнуло морозом и мятными конфетами, которые она всегда сосёт с утра.
Было без пятнадцати семь, ещё серо. В ларьке горела одна голая лампочка под потолком, окошко-амбразура было открыто, и в него тянуло холодом с остановки. Я стояла за прилавком в серых вязаных перчатках с обрезанными пальцами, в бордовом флисе поверх белой водолазки. Рядом на полке стояли банки с огурцами и пакеты с крупой без этикеток, по весу. Старые весы со стрелкой. Три лотка хлеба, ещё тёплого.
Хлеб привёз Игорь. Он как раз вошёл через боковую дверь, придерживая бедром створку, с пластиковым ящиком батонов на руках. Остановился на пороге. Крышка ящика съехала, и по ларьку поплыл запах свежей пекарни, но никто в этот момент хлеб не заметил.
Меня зовут Настя, мне тридцать три. Полтора года назад я выкупила этот ларёк у прежней хозяйки, которая переезжала к сыну в Энгельс. Отдала все свои сбережения и ещё взяла кредит на сто пятьдесят тысяч. Ларёк стоит на остановке на окраине Саратова, народ тут утром едет на завод, вечером возвращается, и покупает то, что забыл дома: хлеб, молоко, пачку чая, лук. Открываюсь я в шесть, закрываюсь в девять вечера. Одна. Продавца я позволить не могу, пока кредит не выплачен.
Игорь до своей смены заезжает на пекарню у объездной и привозит мне хлеб. Это его единственная помощь, и мне её хватает. Муж у меня человек негромкий, по утрам даже спорить не любит.
Свекровь живёт через дорогу, в хрущёвке с видом на мою остановку. Тридцать лет она работала в школьной столовой, пенсия у неё небольшая, и в этом году она заходит ко мне каждое утро. Берёт, что ей нужно, и уходит. Я не комментирую. Мы всё-таки семья.
Кроме денег в ларьке у меня есть тетрадь. Синяя, школьная, в клетку, она досталась мне от прежней хозяйки вместе с весами. Здесь так заведено: пенсионерам до пенсии, заводским до аванса. Записываю карандашом: кто, что, сколько, дата. Одна страница на человека, наверху инициалы. Остальные соседи платят по пятницам, а тетрадь лежит на прилавке, чтобы никто не забывал. Про все её страницы знает Игорь. Я не раз говорила ему: давай хоть ты. Он отвечал: «Не сейчас, Насть. Потом». Я ждала этого «потом» полтора года.
А в сентябре сократили Алину, младшую сестру Игоря. Двадцать восемь лет, работала в торговом центре, оттуда уволили целый отдел. Алина сидит дома и ищет, и мать каждый вечер звонит Игорю: «Что она там у тебя живёт на всём готовом, а сестре жить негде?» Я ничего не знала, пока в прошлое воскресенье за обедом Надежда Павловна не произнесла слово «семейный».
— Ларёк у нас семейный, — сказала она, не глядя на меня. — Раз Алина без работы, значит, ларёк ей. Ты уже наторговала.
Я посмотрела на Игоря. Игорь смотрел в тарелку с картошкой.
Вот поэтому сегодня она пришла к семи утра, не к вечеру и не домой: чтобы сын стоял здесь и слышал. Она знала, когда он привозит хлеб.
— Ты на моём сыне наживаешься, — теперь повторяла она прямо в лицо. — Он тебе хлеб возит, он бензин жжёт, он вообще на тебя спину гнёт, а ты всё в свой карман! Ларёк Алине отдашь, слышишь? Я не шучу!
— Наживаться? Я тут с шести утра одна стою.
Я сказала это тихо. Обе ладони лежали на прилавке, плашмя, потому что иначе я бы сжала их в кулаки. Перчатки у меня на пальцах стали влажными.
— Одна она! — Свекровь развернулась к окну, будто там кто-то мог за неё вступиться, но на остановке стояла только бабка с авоськой. — А мой сын кто? Привидение? Его хлеб, его бензин…
— Мам, — сказал Игорь.
Он поставил ящик на мешок с картошкой и выпрямился. Так выпрямляются люди, которые давно собирались сказать и всё откладывали. Его большая ладонь легла на край прилавка. Он не смотрел ни на меня, ни на мать. Он смотрел на синюю тетрадь, на её потёртую обложку, на уголок, подвернувшийся в первый же месяц.
Надежда Павловна перехватила его взгляд и осеклась. Сначала в ларьке было слышно, как капает вода из крана за занавеской. А потом Игорь открыл рот.
— Мам, ты ей сама по тетрадке сорок шесть тысяч должна.
Он сказал это негромко, без нажима, как говорят про погоду. И от этого тише стало везде: даже вода за занавеской перестала капать, мне показалось.
Надежда Павловна сначала не поняла. Она моргнула, повернула голову к Игорю и переспросила:
— Что?
— Сорок шесть тысяч, — повторил он. — За полтора года. Хлеб, молоко, колбаса, чай, на Алинин день рождения ты ещё набрала на три восемьсот. Всё записано.
— Что записано? Где?
Игорь кивнул на тетрадь. Свекровь посмотрела на синюю обложку так, будто на прилавке лежала не тетрадь, а что-то, что может кусаться. Ладонь, которая только что била по дереву, медленно соскользнула с края.
— Это у неё записано, — сказала она. — У неё что хочешь записано.
— У неё записано и у других. Пётр Семёныч из первого дома три месяца назад вернул четыреста двадцать. Тётя Валя с заводской проходной раз в неделю доплачивает. Один ты у нас, мам, ни разу не платила.
Я открыла тетрадь. Руки не слушались, поэтому страница разворачивалась не с того места. Нашла: вверху карандашом «Н. П.», ниже строчки. Даты, названия, цифры. Полтора года аккуратным столбиком. Внизу итог, обведённый два раза: 46 000.
— Покажи, — сказала Надежда Павловна и протянула руку.
Я развернула тетрадь к ней и не отпустила. Она читала, шевеля губами, и палец с короткой полоской от кольца ходил по строчкам: «хлеб, 2 бат., молоко, творог, сахар 5 кг, тушёнка 4 банки». Дошла до конца, до обведённой цифры. Остановилась.
— Я думала, это… — начала она. — Ты ж своя.
— Я своя, — сказала я. — Поэтому ни разу не напомнила. Соседям напоминаю, а вам было неудобно.
— Надо было напомнить, — выдохнула она. Не мне, а куда-то в сторону окошка.
Игорь взял ящик с хлебом, переставил на нижнюю полку, потом поставил обратно. Видно было, что ему нужно чем-то занять руки.
— Я тебе говорил, Насть, не сейчас, — сказал он, не поднимая головы. — Я боялся, что вы с мамой вообще разойдётесь. А она сама сюда пришла и начала про Алину. Я не мог больше.
— Ты полтора года мог, — ответила я. Не зло. Просто устала.
— Знаю.
Надежда Павловна выпрямилась, одёрнула бордовый шарф, потом пальто, и пошла к двери. На пороге обернулась.
— Алине ты ларёк не отдашь, значит?
— Нет, — сказала я. — А если Алина захочет у меня поработать, я возьму на полставки, и платить буду как положено. Пусть сама мне позвонит.
Свекровь ничего не ответила. Дверь ларька хлопнула так, что с полки съехала банка огурцов, я успела её поймать. Через окошко я видела, как Надежда Павловна переходит дорогу, не дожидаясь, пока проедет маршрутка, и водитель ей сигналит.
Неделю она не показывалась. За хлебом ездила в «Магнит» за две остановки, я видела это через дорогу: выходит из подъезда в своём бежевом пальто, идёт к остановке мимо моего окошка и не поворачивает головы. Игорь молчал. По вечерам сидел на кухне и крутил в руках кружку.
На восьмой день он приехал с пекарни и вошёл в ларёк с белым конвертом в руке.
— Мама передала, — сказал он. — Десять тысяч. Сказала, что остальное будет по пять в месяц, с пенсии, пятого числа. Ты запиши.
— А сама?
— Сама не придёт. Пока нет.
Я взяла конверт, пересчитала. Десять тысяч, купюрами по пятьсот и по тысяче, в одну стопку, как ходят по магазинам люди, которые давно не носили с собой много денег. Открыла тетрадь. Под итогом написала карандашом: «10 000, внесено», и вычла. Получилось тридцать шесть.
Алина позвонила в ту же ночь. Я не знала, что она знает: оказалось, мать наговорила ей всё по телефону, ещё в воскресенье. Алина сказала, что ни о каком ларьке не просила, что мать себе напридумывала и что ей стыдно. Больше мы про это не говорили. В январе она устроилась в аптеку на Рабочей, а на мой день рождения принесла коробку конфет и тетрадь в клетку, новую, чтобы про запас.
Надежда Павловна до самой весны со мной почти не разговаривала. Здоровалась в магазине кивком, заходила за хлебом раз в два дня и протягивала деньги сразу, не дожидаясь, пока я назову сумму. Остаток гасит по пять тысяч, ровно пятого числа, ни разу не опоздала.
Игорь теперь не говорит «потом». Когда мать звонит и заводит про семейное, он отвечает, что подумает, и кладёт трубку, а вечером пересказывает мне разговор целиком.
Ларёк остался за мной. Кредит я закрыла в марте, на год раньше, чем рассчитывала, и в тот день купила себе новые перчатки, с целыми пальцами.
Тетрадь лежит под прилавком, на нижней полке рядом с пакетом для мусора. Страница с буквами «Н. П.» закрыта почти до последней строчки. Внизу карандашом написано «5 000». В ближайшее пятое число свекровь положит на прилавок конверт, а я достану из ящика резинку.

