Infornations.com
Истории

Золовка приехала утром с пустой сумкой и потребовала у меня пенсионную карту больной матери. Её сын стоял в дверях с ходунками и не поднимал глаз

7 min read

Золовка приехала утром с пустой сумкой и потребовала у меня пенсионную карту больной матери. Её сын стоял в дверях с ходунками и не поднимал глаз

Мамину пенсионную карту — сюда! Мама переезжает ко мне!

Вика выкрикнула это ещё с порога кухни и выбросила ладонь вперёд так, будто хотела вырвать у меня не карту, а палец. Светлое каре, острое, как на манекене, чёрный пуховик нараспашку. На локте болталась красно-белая клетчатая сумка на молнии. Пустая. С такими ходят за мешком картошки. Моя золовка, старшая сестра мужа. Ей сорок пять.

Я стояла у плиты в сером домашнем платье и кремовом фартуке. В двух пальцах правой руки у меня была тёмно-зелёная банковская карта, та самая, о которой она орала. В левой прозрачный контейнер с таблетками, на каждый день недели свой цветной отсек. Я только что собрала его до воскресенья.

Кухня у нас тесная. Светлая плитка, старый белый холодильник, на подоконнике ряд флаконов с лекарствами без наклеек, на плите чайник, на узком столе бежевая клеёнка в клетку. Дверь в коридор открыта настежь: я только что проводила Сергея на работу и не закрыла.

В проёме стоял Дима, её сын. Девятнадцать лет, тощий, высокий, в тёмно-синем худи. В руках он держал сложенные алюминиевые ходунки и держал их так, как держат чужую вещь, которую страшно уронить. Смотрел он не на меня и не на мать, а в плитку у меня под ногами.

Меня зовут Катя, мне тридцать восемь. Любовь Андреевна, мать моего мужа Сергея и Вики, три года назад перенесла инсульт. Мы забрали её к себе в Калугу, в нашу двушку, в маленькую комнату. Я ушла с полной ставки на полставки: преподаю в начальной школе, а после обеда мы едем на процедуры. Массаж, лечебная физкультура, поликлиника на Московской. Уколы по вторникам я делаю сама. Встаю в шесть, чтобы до школы успеть растереть ей руку и накормить. Двигается свекровь медленно, левая рука почти не слушается, говорит с растяжкой, но голова у неё ясная, ясней, чем у многих нас.

Пенсия у Любови Андреевны двадцать четыре шестьсот. Карта лежит у меня по её просьбе: она сказала это сама, при Сергее и при медсестре, когда смогла говорить. Лекарства выходят девять тысяч в месяц, остальное на еду и коммуналку. Все чеки лежат в коробке из-под конфет. За три года набралась коробка и ещё пакет сверху. Сергей смотрит их раз в полгода, мы сверяем с выпиской и убираем.

Вика за эти три года приезжала на Пасху и на мамин день рождения. Привозила торт, сидела час. «Мам, как ты? Ну хорошо». Двадцать минут из этого часа проводила на кухне у окна с телефоном, потом уезжала в Обнинск, до которого час двадцать на машине. Лекарства она не покупала ни разу и ни разу не спросила, сколько они стоят.

Осенью Вика с мужем взяли ипотеку. Узнала я об этом от Сергея. Через две недели позвонила сама: «Мы решили забрать маму к себе. Вам же тяжело». Я сказала: «Давайте спросим маму». Вика ответила, что мама будет только рада. Я спросила у свекрови. Любовь Андреевна медленно, по слогам произнесла: «Я не говорила».

Сегодня Сергей с семи на работе. В половине девятого раздался звонок, и на пороге стояли Вика с Димой. Без звонка, без «можно?». У Димы в руках эти ходунки, у Вики пустая сумка. Она прошла на кухню прямо в уличной обуви, увидела таблетки на столе и сразу всё поняла по-своему: что я тут хозяйка.

Голос у меня не дрожал, я сама удивилась.

— Берите. Только лекарства с неё — девять тысяч в месяц.

Я приподняла контейнер, чтобы она увидела цветные отсеки.

— Какие девять тысяч? — Вика даже засмеялась. — Знаем мы ваши девять. Вы с неё живёте, ты на полставки сидишь, на какие деньги? Чеки твои я не видела ни разу!

— Они в коробке. На столе в комнате. Хотите, достану.

— Не надо мне твоих бумажек. Мама моя! Я дочь!

Дочерью она была три года по праздникам. Я не сказала этого. Положила таблетки на край стола, потому что руки стали ватными, и карту так и держала двумя пальцами, не убирая и не протягивая.

Из комнаты, из-за закрытой двери, глухо позвала Любовь Андреевна. Медленно, растягивая слог, как говорит после инсульта:

— Ка-а-ать…

Вика не обернулась. Она вдруг заметила, что Дима так и не шагнул в кухню, и бросила через плечо:

— Ты чего встал? Бери вещи у бабушки, неси к машине.

Дима стоял. Ходунки в его руках тихо звякнули.

— Вчера ж сама сказала, мам: бабушку берём ради пенсии.

Он сказал это в плитку у моих ног. Потом опустил ходунки на пол, и алюминий глухо стукнул о ножку стола.

Вика обернулась так резко, что клетчатая сумка слетела с локтя. Ладонь, которой она только что тыкала мне в лицо, повисла в воздухе.

— Что ты сказал?

— Ты папе вчера говорила на кухне, — Дима наконец поднял глаза, но смотрел на мать, не на меня. — Платёж тридцать восемь, а бабушкина пенсия двадцать четыре шестьсот закроет две трети. Что Катя пусть остаётся с ней без копейки, не страшно, она на полставки и так привыкла. Я в коридоре был, воду пошёл налить.

— Дурак! — Вика повысила голос, но он сорвался. — Это была шутка!

— Ты не шутила. Ты считала на телефоне. Калькулятор открыла.

Я стояла у плиты и держала карту двумя пальцами. Так и не разжала. Мне казалось, что стоит чуть ослабить хватку, и вся эта кухня съедет куда-то вбок.

— Катя, не слушай его, он ребёнок, — Вика повернулась ко мне, лицо пошло пятнами. — Он спутал. Он вечно путает.

— Он твой сын, — сказала я. Неожиданно для себя самой. Вика открыла рот и закрыла.

— Мам, — тихо сказал Дима. — Пойдём домой.

— Никуда я не пойду, пока не заберу то, что мне положено!

— Положено? — спросила я. — Спросите Любовь Андреевну. Она в комнате. Идите и спросите.

Вика не пошла. Она стояла посреди кухни в расстёгнутом пуховике, с пустой сумкой на полу у ног, и впервые за все годы я увидела, что она не знает, что сказать. Из комнаты не раздавалось ни звука. Любовь Андреевна всё слышала. Дверь у нас тонкая.

— Ну и сидите на её деньгах, — выговорила наконец Вика. — Посмотрим, как вам будет.

Она подхватила сумку с пола и вышла. Хлопнула входная дверь. Дима задержался в коридоре. Постоял, глядя на ходунки у ножки стола.

— Это бабушке, — сказал он мне. — Мама купила. Пусть остаются.

— Спасибо, Дим.

— Не за что.

На кухне ещё минуту пахло её духами и мятной жвачкой. Я открыла форточку.

Он вышел вслед за матерью. Из окна я видела, как они стоят у машины, Вика что-то быстро говорит, размахивая руками, а он смотрит в землю и молчит.

Я села на табуретку и положила карту на клеёнку. Только тогда заметила, что на пальцах остались вмятины от пластика.

Дверь в комнату была приоткрыта на ширину ладони. Любовь Андреевна лежала лицом к ней, с открытыми глазами, и правая рука её лежала поверх одеяла, ровно, как у человека, который держит себя в руках.

Сергею я позвонила после обеда. Он приехал раньше времени, выслушал, сел на стул и долго молчал. Потом высыпал на стол коробку из-под конфет и до ночи раскладывал чеки по месяцам, хотя сверял их не раз. Утром сказал: «Девять двести. У тебя в среднем девять двести, а ты говоришь девять». Про сестру он сказал, что позвонит. «Позвони, когда успокоится», — сказала я. Он не звонил. Она тоже. Два месяца в нашем телефоне не было её имени.

Любовь Андреевна в тот день ничего не сказала. К вечеру я зашла к ней с чаем. Она лежала, глядя в потолок, правой рукой держалась за край одеяла.

— Катя, — выговорила она медленно. — Отвези меня к нотариусу.

— Зачем, Любовь Андреевна?

— Чтоб на тебя. Пенсию. По бумаге. Чтоб… никто.

Через неделю мы поехали на Кирова. Любовь Андреевна дошла от машины до дверей конторы с теми самыми ходунками, которые оставил Дима, и по дороге ни разу не остановилась. Нотариус долго читала вслух доверенность, свекровь слушала с закрытыми глазами. Потом женщина спросила, понимает ли она, что подписывает. «Понимаю, — сказала Любовь Андреевна. — Я не глупая, я просто медленная». Расписалась правой рукой, с длинными паузами между буквами. Бумагу я убрала в ту же коробку из-под конфет, поверх чеков.

Дима приехал в первое воскресенье после того. Один, без звонка, в том же синем худи. Встал на пороге комнаты и спросил:

— Баб, в дурака?

Они играли на кухне, на клетчатой клеёнке. Любовь Андреевна держала карты в одной руке и закрывала ими лицо, чтобы он не подсмотрел. Он поддавался плохо, она видела и ворчала. Когда уходил, я сунула ему в рюкзак фольгу. Пирожки с капустой, которые она пекла в субботу, мы лепили вместе: я катала тесто, она защипывала правой.

В следующее воскресенье он пришёл снова. Фольга лежала у двери, сложенная вчетверо, чистая.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *