Infornations.com
Истории

Свекровь трясла голубой шапочкой и требовала назвать внука Виктором, потому что «платила за роды». Золовка напомнила, куда ушли её сто тысяч

8 min read

Свекровь трясла голубой шапочкой и требовала назвать внука Виктором, потому что «платила за роды». Золовка напомнила, куда ушли её сто тысяч

Я на роды сто тысяч отдала! Значит, и имя выбираю я!

Ирина Владимировна выкрикнула это стоя, во главе стола, и затрясла над медовиком маленькой голубой шапочкой. Шапочку она связала сама, ещё в сентябре, когда на УЗИ сказали, что будет мальчик. Сейчас она держала её за макушку, как держат пойманного котёнка.

Я сидела боком, на самом краю стула: так сидят на десятый день после родов. На плече у меня висела муслиновая пелёнка, сын спал за стеной, и я не снимала её на случай, если он закричит. Пустая коляска стояла у входной двери. На диване лежало сложенное белое одеяльце. На столе стояли рыбный пирог и медовик, которые Ирина Владимировна принесла с утра, и мой винегрет с пюре и котлетами: Максим сказал, пусть хоть что-то будет наше.

Меня зовут Настя, мне двадцать шесть. Максиму, моему мужу, двадцать девять, он работает на теплоцентрали, смены по двенадцать часов. Мы взяли двушку на пятом этаже панельного дома в Сыктывкаре, ипотека на пятнадцать лет. В тот вечер Максим вышел в аптеку за витамином Д для сына, на пятнадцать минут.

За столом сидела ещё Юля, сестра Максима. Ей тридцать один, она администратор в стоматологии, год как разведена, снимает однушку на другом конце города. Пришла в бордовой блузке, села сбоку и весь вечер крутила в пальцах банковскую карту: ни пирога, ни чая, ни слова. Серая карта шла по кругу, угол за углом, и мне хотелось придержать её за руку.

В августе, на дне рождения Максима, в кафе, при тридцати гостях, Ирина Владимировна встала с бокалом и сказала: «Дарю детям сто тысяч на роды. Чтобы рожали у нормального врача, а не как все». Тут же, за столом, перевела деньги Максиму на карту и показала экран родне. Тётя Оля заплакала. Мы как раз выбирали платное отделение, договор там стоил ровно сто тысяч, и я искренне сказала спасибо.

Через три недели Ирина Владимировна позвонила Максиму: «Верни до зарплаты, очень надо, потом переведу обратно». Он перевёл в тот же вечер, всё до рубля, одной суммой. Я слышала из кухни. Максим положил телефон и сказал: «Она же мама. Ей надо». Я сказала: «Конечно». У мамы Максима была зарплата в сентябре, потом в октябре. Деньги не вернулись, а мы не напомнили.

Платный договор мы не подписали. В ноябре я родила в обычном роддоме, по полису: палата на троих, окно на гаражи, акушерка ругалась и держала меня за руку так, что синяк сошёл только через неделю. Максим написал матери из коридора: мальчик, три восемьсот, роддом районный. Она ответила: «Слава богу». Больше ничего.

Тридцать лет Ирина Владимировна проработала кладовщицей на лесоперевалочной базе и до сих пор уверена, что любая вещь выдаётся только по её подписи. Запасные ключи от нашей квартиры у неё с первого дня. По субботам она приходит без звонка и открывает холодильник. Свёкор, Виктор, умер в двадцать первом году, до нашего знакомства с Максимом, и я знаю его по фотографии на комоде: усы, светлый пиджак, ёлка рядом. Зато я хорошо знаю фразу «Виктор бы не допустил». Она звучит раз в неделю: про занавески, про коляску, про то, как я держу ребёнка.

Про имя она заговорила, как только мы сели. Мы с Максимом решили давно: Миша. В честь моего деда, который растил меня на даче под Эжвой. Ирина Владимировна сказала: «Виктор. В честь отца». Максим ответил: «Мам, мы уже решили». Она замолчала и принялась резать рыбный пирог так, что нож стучал по доске. Дверь за Максимом хлопнула, и нож лёг на тарелку.

— Мише? — сказала она. — Деревенскому деду в честь? Витей он будет. Виктором, как положено.

— Мы с Максимом решили, — сказала я.

— Максим решит, как я скажу.

Потом она встала, схватила со спинки дивана шапочку и крикнула про сто тысяч, про роды и про то, кто выбирает имя. Я смотрела на неё и ждала, что она услышит саму себя. Мы вернули ей эти деньги до рубля, потому что она сама попросила. Ирина Владимировна знала это лучше меня. А стояла и трясла шапочкой так, будто деньги всё ещё лежали у нас в комоде и она зашла проверить, на месте ли.

— Я при всей родне! — кричала она. — А ты мне в лицо!

Я положила руку на пелёнку. Голос у меня не поднялся, и это удивило меня саму.

— Роды были бесплатные. По полису.

Она дёрнулась, будто я стукнула её по руке. Открыла рот для следующего крика, а Юля в этот момент перестала крутить карту. Просто остановила, на ребре, и пальцы у неё побелели. Она подняла голову и посмотрела на мать так, как смотрят на человека, которого догоняют на лестнице. Свекровь этого не видела: она всё ещё смотрела на меня.

Я видела. И слышала, как Юля набирает воздух, чтобы заговорить.

— Мам, ты ж их назад забрала. Мою кредитку закрыть.

Юля сказала это в скатерть, не поднимая головы, и положила карту рядом с тарелкой. Серая, с косым надрезом в углу: в сентябре, когда банк закрыл счёт, Юля сама разрезала её ножницами. Выбросить не смогла и таскала в сумке.

— Юлечка, ты что несёшь, — сказала Ирина Владимировна. Голос у неё сел до шёпота, такого я у неё ни разу не слышала. Шапочка в кулаке перестала трястись.

— Девяносто семь тысяч четыреста, — сказала Юля. — Мой долг. Банк звонил по пять раз в день, ты сидела рядом и слушала. Ты сказала: найду. Нашла.

Я сидела и складывала даты. Девятое августа, сто тысяч нам. Тридцатое августа, сто тысяч обратно. Всё это время Ирина Владимировна смотрела на мой живот и называла меня дочкой.

— Я хотела как лучше, — сказала Ирина Владимировна, уже не мне и не Юле, а пустой тарелке. — Вот премию дадут, и верну.

— В прошлом году тебе дали четыре тысячи, — сказала Юля.

— Это мои деньги были! — Свекровь повернулась к дочери всем телом. — Я их дарила, я их и взяла. Тебе звонят с утра до вечера, а я должна стоять и смотреть?

— Я не просила, — сказала Юля. — Ты сказала, что у подруги заняла. Я до октября так и думала. Потом Максим обмолвился по телефону, что платные роды они отменили, потому что ты деньги забрала. Я положила трубку и села на пол в прихожей.

— Не твоё дело.

— Моё. Помнишь, что ты мне в сентябре сказала про Настю? «В районной тоже рожают, не барыня». А в районную она пошла из-за моей кредитки. Я тебе в октябре говорила: верни им, я рассрочку оформлю, с банком разберусь сама. А ты: до Нового года. До какого? У тебя на базе тридцать тысяч, а на счёте пусто.

Я вспомнила сентябрь. Как сидела над прайсом платного отделения и плакала над строчкой про отдельную палату, а Максим гладил меня по спине и говорил: районный роддом тоже роддом, люди рожают. Я думала, он такой терпеливый. А он просто не знал, куда ушли деньги.

Юля заплакала не сразу. Сначала у неё пошли красные пятна по шее, руки она спрятала под стол, как школьница, и только потом потекло из глаз. Мне стало её жалко. Она всю осень приходила к нам по субботам и разминала мне поясницу, когда я не могла разогнуться, и я думала: тётка из неё получится хорошая. А она всё это время носила в сумке разрезанную карту.

Ирина Владимировна опустилась на стул, на место Максима. Шапочку положила на скатерть, рядом с картой. Голубая шерсть и серый пластик лежали рядом, и смотреть на них обеих было неловко.

— Значит, вы все против меня, — сказала она в стол. — Родная дочь. Родной сын.

— Ирина Владимировна, — сказала я. — Деньги Юля вернёт, как сможет. А имя у него уже есть.

— И какое же? — Она подняла глаза, и в них мелькнуло цепкое: она ещё надеялась, что я назову не то.

— Миша.

В прихожей щёлкнул замок. Максим вошёл с аптечным пакетом, на плечах таял снег. Он остановился в дверях комнаты, посмотрел на мать, на карту возле тарелки и на сестру с мокрым лицом. Юля объяснила ему всё в двух предложениях, глядя в пол.

— Ты сказала: до зарплаты, — медленно произнёс Максим. — Я две ночи не спал. Тёте Оле звонил, спрашивал, не болеешь ли ты. Думал, анализы какие-нибудь.

— Ты мне не прокурор, — сказала Ирина Владимировна.

Максим подошёл к столу и взял шапочку у неё из-под руки. Не вырвал, взял, как берут вещь, оставленную в чужом кармане. Положил на диван, на белое одеяльце.

— Его зовут Михаил, — сказал он. — Виктор был твой муж, мам. А это наш сын. Одевайся, Юля тебя довезёт.

Одевалась она долго. Сапоги на молнии застёгивала дважды, пальто пуговицу за пуговицей, и каждую пуговицу мы слушали. В дверях обернулась ко мне.

— Вы мне ещё позвоните.

— Позвоним, — сказала я. — Когда сможем.

Юля задержалась в прихожей, глядя на свои сапоги.

— Насть, я отдам. По десять тысяч, каждое пятое число. Чтобы вам не ждать.

— Хорошо.

Из комнаты закричал Миша: проснулся от хлопка двери и потребовал, чтобы все его слышали. Я взяла его на руки, он тут же замолк и стал тыкаться носом в свитер. Максим стоял рядом и не знал, куда деть пакет с витамином.

В ЗАГС за свидетельством мы пошли через неделю. Записали Михаила Максимовича, три восемьсот. Юля пришла с нами и держала коляску в коридоре, пока мы расписывались. Матери не было.

Юля переводит Максиму по десять тысяч пятого числа. Десять переводов, последний в августе. Ирина Владимировна позвонила один раз, в декабре, и спросила, не нужны ли памперсы. «Нужны, — сказал Максим. — Но не покупай». Она сказала «ну и ладно» и положила трубку. Ключи у неё остались, но без звонка она больше не приходит.

Голубая шапочка лежит у нас в комоде, на нижней полке. Миша в неё не влез: связана она была на какого-то другого младенца, поменьше и послушнее.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *