Пятьсот тысяч деда прячешь, приживалка? Алинке на квартиру жалко?
Роман выкрикнул это через весь стол, перегнувшись так, что рукав пиджака лёг в холодец. В кулаке у него торчал брелок от машины, и этим кулаком он целился мне в лицо поверх торта. Я стояла с ножом, вонзённым в третий кусок наполеона, и не могла ни дорезать, ни убрать нож. Крем оплыл на лезвие.
Деду Николаю в тот день исполнилось восемьдесят. Стол накрыли, как он любит: оливье в большой салатнице, холодец, селёдка с луком, помидоры по бабушкиному рецепту и две обычные восковые свечки. Свечки в виде цифр он зовёт цирком. Наполеон пекла я: двенадцать коржей, заварной крем, два дня работы. После третьего тоста дед сказал, что ему надо прилечь, и ушёл в маленькую комнату, не закрыв дверь до конца. Кресло во главе стола осталось пустым, на подлокотнике лежал сложенный клетчатый плед.
Меня зовут Даша, мне двадцать девять, я кондитер. Дед сорок лет простоял инструментальщиком на заводе и до сих пор по звуку определяет, у кого в доме разболтан кран. Живёт он в двушке на первом этаже старого жёлтого дома в Орле, окна на тополя. В двадцать третьем умерла бабушка Нина, и через неделю после девятого дня я притащила к деду два чемодана и миксер. Мама моя, Елена, его дочь, давно живёт в Мурманске, звонит по воскресеньям и спрашивает про давление. На юбилей не приехала: билеты дорогие, у отчима ремонт.
Роман, мамин младший брат, живёт в двадцати минутах от деда. Приезжает по праздникам и ставит машину под самым окном, чтобы видеть её с кухни. Машина белая, новая, куплена год назад. Орёл город небольшой, и про машину знает вся родня.
Пятьсот тысяч дед копил лет десять. С пенсии по несколько тысяч в месяц и с подработки сторожем на заводской стоянке, пока ноги позволяли. Говорил про них коротко: «На похороны и внучкам». В октябре Роман приехал без звонка, сел на кухне, не снимая куртки, и сказал: «Пап, Алине на первый взнос надо. Дай пятьсот». Дед ответил, что пусть Алина сама придёт и попросит. Роман ушёл, не допив чай. Через четыре дня дед надел пиджак и сказал, что идёт в банк. Я пошла с ним: у него в сумерках двоится в глазах. Он положил всё на годовой вклад. «Так надёжнее», сказал мне на обратном пути.
С того октября Роман со мной не здоровается. Решил, что деда накрутила я. На юбилей приехал с дочерью, выпил за столом три рюмки и ждал, когда дед уйдёт прилечь. Пока отец сидел за столом, Роман был образцовым сыном: сказал тост, налил деду морса, обнял за плечи. Дверь маленькой комнаты тихо стукнула, и он поставил рюмку мимо салфетки. Дождался.
Алина, его дочь, моя двоюродная сестра. Ей двадцать четыре, она администратор в стоматологии. Мы с ней каждое лето спали в этой же квартире на раскладушке и таскали у бабушки варенье из банок. Сегодня она сказала деду «с юбилеем, дедуль», села в угол и весь вечер смотрела в тарелку. Когда отец встал, поднялась и она. Сняла со стула пальто и теперь стояла у него за спиной, держа пальто на руке, будто пора уходить.
— Ты третий год живёшь на дедовых метрах! — Роман рубил воздух кулаком, ключи звякали. — Ждёшь, когда он квартиру на тебя перепишет! Приживалка!
Тамара Ивановна, сестра деда, приехавшая утром из Мценска, застыла с вилкой над селёдкой.
Я третий год покупаю деду продукты и лекарства, плачу за свет и воду, вожу его по врачам, потому что сам он в поликлинике ругается и уходит из очереди. Я не жаловалась. Но слово «приживалка» сказали при тётке и при пустом кресле деда, и у меня внутри что-то щёлкнуло, как выключатель.
Я положила нож на блюдце. Крем остался на лезвии.
— Не прячу. Дед сам их на вклад положил.
— Врёшь! Он без тебя в магазин не ходит!
— Договор в серванте, в верхнем ящике. Откроешь, прочитаешь. Вклад на год. Снимешь раньше срока, потеряешь проценты.
— Алинке на квартиру жалко! — повторил он, и голос у него сорвался. Странно сорвался, не от злости. Так срывается голос у человека, который ждёт, что кто-нибудь сейчас скажет «да, правильно».
За его спиной Алина впервые за вечер подняла глаза. Не на меня и не на приоткрытую дверь дедовой комнаты. На отцовский кулак с брелоком. Она перехватила пальто на другую руку и открыла рот.
— Пап, мне не надо. Это ж тебе — машину выплачивать.
Алина сказала это тихо, глядя на его кулак. В комнате стало слышно, как по улице проехал грузовик и в серванте тихо дрогнул хрусталь.
Роман повернулся к ней всем корпусом. Брелок так и остался зажат в пальцах, костяшки побелели.
— Ты что несёшь? — спросил он шёпотом. — Мы же ехали, мы же договорились.
— Договорились, — сказала Алина. — Ты мне в машине сказал: стой рядом, кивай, остальное я сам. Я стояла и кивала. Больше не могу, пап. Даша мне ничего не сделала.
— Замолчи.
— Мне из банка звонят. Уже три недели. Ты меня контактным лицом записал, когда брал кредит. Девушка такая вежливая: «Передайте Роману Николаевичу, платежей нет с сентября». А ты сказал: трубку не бери. — У неё дрожал подбородок, а голос держался. — Какая квартира, пап? Я у тебя квартиру не просила. Я снимаю комнату на свои и не жалуюсь.
Я стояла с ножом на блюдце и чувствовала, что у меня липкие от крема руки. Победы не было. Была только неловкость, будто я зашла в чужой дом без стука.
— Рома, — сказала Тамара Ивановна и наконец опустила вилку. — Сколько ты банку должен?
— Не твоё дело, тётя.
— Миллион четыреста взял, — ответила за него Алина. — Белая машина. С сентября ни рубля не платит. Подряд, на котором он сидел прорабом, в июне отдали другим, а мне он сказал: в отпуск пока отправили.
Роман открыл рот. Закрыл. Он смотрел то на дочь, то на меня, то на приоткрытую дверь дедовой комнаты. Дверь за эти минуты не изменилась. Только за ней что-то скрипнуло: кровать или половица.
— Он про вклад узнал и сразу сказал мне, — продолжала Алина. Говорила она быстро, как человек, у которого нет права остановиться. — Что дед надо мной издевается. Что Даша его настроила. Что у нас будет квартира, если я просто постою рядом. Я постояла, пап. Три часа.
— Ты три недели знала, что он врёт, — сказала я. — И ничего мне не написала.
— Знала. Боялась.
— Его?
— Нет, — сказала Алина. — Что он всё равно получит.
Дверь маленькой комнаты открылась. Дед вышел в рубашке с одной пуговицей не в ту петлю, плед на плече, и по его лицу было видно, что отдыхать он не собирался. Он прошёл к своему креслу, положил ладонь на спинку и не сел.
— Вклад до октября, — сказал дед. — Ни копейки не трону. Хочешь платить за машину, Рома, продай машину.
— Пап, я…
— Продай. И сядь, не стой над едой.
Роман не сел. Он поправил пиджак, который был ему вдруг велик, и пошёл к двери. В прихожей он что-то уронил, поднял, и входная дверь закрылась без хлопка, как закрывают, когда стыдно. Из окна было видно, как он сел в белую машину и просидел минут двадцать, не заводя мотор. Потом уехал.
Алина положила пальто на спинку стула и сказала:
— Даш, дай нож.
Она дорезала третий кусок наполеона, ровно, одним движением, и переложила на тарелку. Руки у неё были спокойные. Обнимать её мне пока не хотелось, и я себя не обманывала.
Тамара Ивановна обернула куски фольгой и увезла в Мценск. Сказала, что такого торта не ела с шестьдесят восьмого года. Дед вернулся в кресло, взял вилку и молча доел холодец. Про то, что слышал, не сказал ни слова. Только в конце спросил, остался ли крем.
Вечером, когда гости разошлись, мы с дедом мыли посуду. Он вытирал, я мыла. Долго молчали.
— Я не спал, — сказал он наконец, глядя на тарелку. — Лёг, чтобы послушать, кто как скажет. Думал, Алинка придёт ко мне сама. Не думал, что так.
— Дед, ты слышал, как он меня назвал?
— Слышал. — Он поставил тарелку на стопку. — Хлеб завтра купи, кончился. И торт хороший вышел. Крем только пересластила.
Роман не брал трубку до середины декабря. Дед звонил сам, два раза, и оба раза слушал гудки. На третий Роман ответил. Разговор был минуты три, я не слышала о чём. Через неделю белой машины под окном уже не было. Он продал её дешевле, чем брал, и закрыл кредит. Мне он не сказал ничего ни тогда, ни после.
Алина приходит к деду по воскресеньям, к одиннадцати. Моет руки, повязывает мой старый фартук и встаёт рядом со мной месить тесто. Корж она раскатывает неровно. Мы из-за этого ругаемся, а дед на кухне делает вид, что читает газету.
В январе я искала в серванте бабушкин половник и в верхнем ящике нашла договор вклада. Рядом лежала открытка: на обложке нарисован торт с двумя свечками, а внутри одно слово, «прости». Без подписи, но почерк был Алинин. Дед мне её не показывал. Я положила открытку на место, под договор.

