Квартиру моей сестры захапала! Ключи на стол, сиделка!
Галина Петровна сунула раскрытую ладонь мне под самый кулак и надавила так, что я попятилась и упёрлась поясницей в угол комода. Ладонь сухая, с белой полоской от кольца. Чёрный платок она стянула с головы ещё на лестнице, он болтался на шее, и казалось, что на следующий день после девятин она пришла не помянуть сестру, а вломилась в чужой дом.
Дом был не чужой. Нина Петровна умерла десять дней назад, и в её прихожей всё стояло как при ней. На крючке висело серое пальто, которое я так и не смогла снять. Зеркало на комоде я закрыла белой простынёй в день смерти, как положено. В углу стояла её палка с рукояткой, вытертой до светлого дерева. А у моих ног лежала открытая картонная коробка, куда я с утра складывала тётины кофты, по цвету, одну к одной.
Ключи были у меня в кулаке. Колечко и два плоских ключа, верхний замок и нижний. Нина Петровна отдала мне их два года назад, когда её выписали из больницы с перекошенным лицом. С тех пор они не лежали ни в чьём кармане, кроме моего.
Татьяна стояла у завешенного зеркала, в расстёгнутом тёмно-сером пальто, с чёрной сумкой на плече. Дочь Галины Петровны, сестра моего мужа Романа: она старше его на десять месяцев, обоим по сорок. Руки Татьяна держала на ремешке сумки и смотрела то на мать, то на простыню на зеркале. С порога кивнула мне и молчала.
Меня зовут Анна, мне тридцать восемь. Работаю в страховой, живу с мужем и дочкой Полиной, она на первом курсе. Как я оказалась в этой квартире? Меня сюда отправили.
Два года назад у Нины Петровны случился инсульт. Детей у неё нет, муж давно умер, родная сестра одна. В больничном коридоре, пока врач объяснял про уход, Галина Петровна потёрла висок и сказала: «У меня давление. Анька моложе, пусть она и ездит». Роман посмотрел на свои ботинки. Татьяна открыла рот, но мать уже повернулась к лифту.
И я поехала. Через весь город, на двух автобусах и трамвае, час десять в один конец, три раза в неделю после работы. Я мыла Нину Петровну, кормила с ложки, меняла бельё, возила на уколы. Памперсы покупала на свои, около четырёх тысяч в месяц. Две зимы я приходила домой в десятом часу и ела ужин, который разогревала мне дочь. Галина Петровна за эти два года у сестры была дважды. Один раз с тортом на день рождения. Второй раз за швейной машинкой, чтобы та не пылилась без дела.
В апреле Нина Петровна позвонила мне на работу, и я с трудом разобрала слова: завтра придёт нотариус, приезжай не раньше девяти. Нотариус, женщина с большим портфелем, просидела у неё почти час. В тот же день приходил врач из поликлиники и писал что-то на отдельном листе. Когда я вечером приехала, Нина Петровна лежала лицом к окну и сказала в стену: «Однушка твоя, Аня. Сестре не говори. Обидится».
Я не говорила. Рассказала только Роману, и мы с ним молчали об этом полгода. По объявлениям в нашем районе такая квартира уходит за три миллиона сто тысяч, но я эти деньги не считала. Помню другое: в тот вечер я впервые за два года заплакала в автобусе.
Вчера, на девятины, соседка Любовь Андреевна сказала над тарелкой с кутьёй, что нотариус к Нине приходил, она видела в глазок. Сказала и посмотрела на меня. У Галины Петровны остановилась вилка.
Утром она приехала без звонка, с Татьяной.
— Три миллиона за однушку! — Галина Петровна уже стояла у комода и не слышала собственного голоса. — За что? За горшки? Сиделкам платят, а ты ещё и квартиру прихватила! У неё родная сестра есть! Я! А ты кто? Приходящая!
Я держала кулак у груди. За спиной в коробке что-то съехало и упало.
— Не захапала. Тётя Нина сама завещала. При нотариусе.
Сказала я ровно и сама удивилась, что голос не дрожит. Дрожали пальцы. Колечко с ключами впилось в ладонь двумя зубцами.
— Завещала! — Свекровь всплеснула руками и чуть не сбила коробку. — Лежачий человек! Ты ей голову заморочила! Я к юристу пойду. Ключи мне, живо!
Она опять потянулась к моему кулаку и ухватила меня за запястье. Она тянула, я держала.
Я смотрела на её сползший платок и думала про швейную машинку «Чайка», которая теперь стоит у неё на тумбочке. И про полотенца: последние два года Галина Петровна не знала даже, где они тут лежат.
— Мам, — сказала Татьяна.
Ремешок сумки в её руках сначала натянулся, потом ослаб. Она наконец оторвала глаза от простыни на зеркале и посмотрела на мать так, как смотрят люди, которые уже решили. Не на меня. На мать.
— Мам, — повторила она громче, чем я ждала.
Галина Петровна даже не повернула головы. Её ладонь всё ещё лежала у меня под кулаком.
— Сама ж её туда гоняла, мам. Горшки за тётей выносить.
Татьяна сказала это тихо, глядя не на меня, а на мать. Голос у неё был усталый, как у человека, который носил эти слова в сумке два года и наконец поставил на пол.
Галина Петровна повернулась к ней всем корпусом. Рука с растопыренной ладонью ещё секунду висела в воздухе, потом пальцы медленно согнулись, и ладонь опустилась вдоль бедра. Моё запястье она выпустила раньше. Я только сейчас почувствовала, как оно горит.
— Ты что несёшь? — спросила она шёпотом.
— То, что было. — Татьяна поправила ремешок на плече. — В больнице ты сказала: «Анька моложе, пусть ездит». Я рядом стояла. Потом я тебе сама звонила: давай я в субботу съезжу, у меня выходной. А ты мне что ответила?
— У тебя своих дел хватает, — сказала Галина Петровна.
— Ты ответила: «Пусть Анна, она привычная».
Свекровь открыла рот и закрыла. Я никогда не видела, чтобы у неё не находилось слов. Обычно слова у неё приходили раньше мыслей.
— У меня давление, — выговорила она наконец.
— Давление у тебя на дачу ездить не мешало. Три раза в июле ездила, я считала. А к Нине дважды за два года. — Татьяна помолчала. — Я в феврале заехала к ней, пока Аня была там. Ты, мам, не знаешь, как тётю Нину переворачивают. Ты ни разу не видела. А она, — Татьяна кивнула на меня, — три раза в неделю после работы туда ездила.
— Таня, не при ней, — сказала Галина Петровна.
— При ней как раз.
В коробке по-прежнему лежали тётины кофты. Одна свесилась через край рукавом. Я стояла со сжатым кулаком и не знала, куда деть глаза. Ключи в ладони нагрелись, как монетки.
Галина Петровна первой отвернулась. Она подобрала с шеи чёрный платок, начала повязывать его на голову, но руки ходили ходуном и узел не получился. Она так и сунула платок в карман кардигана.
— Юрист посмотрит, — сказала она в пространство. — Пусть посмотрит. Нотариус, говорите. А я эту нотариус…
— Мам, — сказала Татьяна. — Тётя Нина мне в марте звонила.
Я не знала этого. Свекровь тоже не знала. Мы обе смотрели на неё.
— Спросила, нужна ли мне квартира. Я сказала: у меня своя, ипотеку закрыла, не надо. Она сказала: «Тогда Ане. Она заслужила». И попросила тебе пока не говорить, потому что ты обидишься и перестанешь к ней вообще приезжать. — Татьяна горько усмехнулась. — А ты и так не приезжала.
Галина Петровна ничего не ответила. Она посмотрела на палку в углу. Потом на серое пальто на крючке. Потом на простыню на зеркале. Лицо у неё стало старым, чужим. Руку к моим ключам она больше не протянула.
— Я пойду, — сказала она.
На лестнице её шаги стихли быстро, не как у человека, который ушёл с победой, а как у того, кто спешит на автобус.
Татьяна осталась. Помолчала, потом сняла сумку, поставила на комод и присела рядом с коробкой.
— Прости, — сказала она. — Я думала, она в дороге остынет. Не остыла.
— Ты почему мне не сказала про звонок?
— Тётя Нина просила. Я ей обещала. — Она взяла в руки кофту, расправила. — Бордовая? Это её любимая. Давай в отдельный пакет, я себе возьму, если можно.
Я кивнула. Вдвоём мы управились до обеда. Палку Татьяна подняла, подержала, поставила обратно в угол.
— Оставь, — сказала она. — Тётя Нина ею стучала по батарее, когда ей чего-то хотелось, а сказать не получалось. Я до сих пор слышу.
Роман пришёл со смены в начале девятого. Я рассказала ему всё на кухне, пока остывал чай. Он сидел на табуретке, слушал, потом сказал: «Я тогда стоял в коридоре и промолчал. Я тебе должен, Ань». Я ответила, что считать мы не будем.
Утром он поехал к матери. Вернулся к обеду, сел и положил руки на колени.
— Сказал ей: пока она слово «сиделка» не заберёт назад, мы не приедем. Ни на праздники, ни просто так.
— А она?
— Сказала, что у неё гордость. — Роман потёр лицо. — Я ответил, что у тебя тоже.
Через неделю Галина Петровна всё-таки сходила к юристу, знакомой своей знакомой, платно. Об этом нам рассказала Татьяна. Юрист выслушал, взял в руки копию завещания и справку от невролога на ту же дату, и спросил, жила ли Галина Петровна на сестрины деньги. Не жила. Он сказал, что оспаривать нечего: завещание нотариальное, дееспособность подтверждена в тот же день, а сестра в обязательные наследники не входит. Галина Петровна вернулась домой и до вечера не включала свет.
Нотариус в декабре сказала мне то же самое, когда я пришла с паспортом и свидетельством о смерти. Свидетельство о наследстве выдают не раньше чем через полгода после смерти, и я ждала. Каждый четверг ездила в квартиру проверять трубы и счётчики. Полина ездила со мной и однажды сказала: «Мам, а тут нормально. Тихо». Она сдала зимнюю сессию и сказала, что хотела бы жить отдельно, поближе к университету в центре Самары.
— Это не тётина, — сказала я. — Это пока ничья.
В мае я получила свидетельство. Продавать ничего не стала. Оформила на Полину договор дарения у той же женщины-нотариуса, и Полина перевезла в прихожую свой рюкзак и лампу. Серое пальто Нины Петровны мы с Татьяной отнесли в храм при больнице, где тётя лежала после инсульта.
Галина Петровна не звонила и не писала. В апреле она один раз спросила у Романа, жива ли я. Роман ответил, что да. Больше разговоров не было.
Теперь в прихожей на том самом крючке висит рюкзак Полины, с брелоком в виде кота. Простыню с зеркала я сняла в сороковой день и унесла в стирку. А палка Нины Петровны так и стоит в углу, потемневшая, с вытертой ручкой. Когда у Полины что-то не получается, она иногда берёт её и тихонько постукивает по батарее.

