Сто пятьдесят тысяч премии зажала! Матери мужа — ни копейки!
Галина Петровна выкрикнула это над тарелкой вареников, держа шумовку, как указку. С шумовки упала капля сметаны, прямо на скатерть возле моей вилки. Вилку я положила ещё до крика. Привычка: когда свекровь берёт в руки посуду, свои руки лучше освободить.
Тринадцатое января, Старый Новый год. У неё двушка на седьмом этаже панельной девятиэтажки в Димитровграде, ёлка стоит до февраля, потому что снимать рано — к беде. Стол раздвинут, скатерть белая. Оливье, селёдка под шубой, мандарины горкой, наполеон. И вареники. Лепит она их сама, с картошкой и с вишней, а в некоторые прячет сюрпризы: монетку, пуговицу, нитку. Монетка к деньгам, нитка к дороге, пуговица к потере. За восемь лет мне попадалась только пуговица. Я это заметила. Я инженер по качеству, замечать — моя работа.
Меня зовут Ольга, мне тридцать пять. Работаю на автоагрегатном заводе, в отделе качества: проверяю, соответствует ли то, что сделано, тому, что заявлено. Дома это иногда мешает.
Алексей, мой муж, старший сын Галины Петровны, сегодня в ночной смене. Дети у моей мамы, я привезла их в обед. Так что за столом нас трое: я, свекровь и Денис, младший брат Алексея. Ему двадцать восемь, на нём серая толстовка. В своём варенике он нашёл монетку и теперь крутит её в пальцах, не глядя ни на кого.
Про деньги. В октябре мне выдали годовую премию, сто пятьдесят тысяч. Я ждала её с весны. Алексей знал сумму: мы вместе читали расчётный лист. Куда она ушла, он тоже знал, но мы с ним договорились, что маме мы про это не говорим. Договор держался два с половиной месяца. Алексей ляпнул про премию в телефонном разговоре на прошлой неделе, на ходу, между «как давление» и «что к столу». Про остальное он промолчал, и за это я ему благодарна.
Теперь о Галине Петровне. Ей шестьдесят два. За восемь лет она не приняла от меня ни одного подарка. Всё возвращалось в пакете: «Оленька, зачем тратиться», «мне не надо», «у меня всё есть». Когда я привезла ей кухонный комбайн, она оставила его на балконе, и он стоял там до лета. Зато отчёта за мои деньги она требует с такой лёгкостью, как будто сама их выдавала. Мои деньги ей чужие, когда я предлагаю. И её собственные, когда я их трачу.
Два года назад она начала переспрашивать. Сначала детей: «Что? Повтори». Потом всех подряд. Обижалась, что за спиной шепчутся, хотя никто не шептал, просто она не слышала. Когда Алексей заговаривал про врача, она вставала и уходила на кухню: «Нечего меня по поликлиникам таскать, я ещё не старуха». Мы перестали заговаривать. Просто стали повторять громче и надеяться.
Сегодня она с самого начала была в духе. Она встретила нас у двери, усадила и за час три раза вставила в разговор одно и то же: «Денис-то у меня внимательный». За ухом у неё бежевый заушный аппарат, маленький, почти не виден из-под завивки. Она показывает его каждому, кто заходит в квартиру, и каждому говорит: «Дениска подарил». Когда она так говорит, я обычно накладываю себе салат.
Так вот. Она ткнула шумовкой в мою сторону.
— Алёша мне сказал: сто пятьдесят! — Серёжки у неё качнулись. — Сто пятьдесят тысяч, и ни одной банки с огурцами! Матери! Которая тебя в дом приняла! А Денис вот, посмотри, не пожалел. Аппарат поставил, стоит как подержанная машина! А ты?
Я не повысила голос. Научилась на заводе: чем громче несоответствие, тем тише надо задавать вопрос.
— Не зажала. Потратила в октябре. Всё до рубля.
— Что? — Она наклонила голову к плечу, к тому уху, где аппарат. — Громче скажи, не слышно!
— Я потратила их в октябре. Всё до рубля.
— На кого? На платья? На себя? — Шумовка прыгнула у неё в руке. — Я так и знала. Алёша на вас с утра до ночи вкалывает, на смене всю ночь, а ты… ты матери мужа и мандарина не принесла!
Денис перестал крутить монетку. Я это увидела, потому что всё остальное в комнате было слишком громким, а тишина вокруг его руки была слышна. Он смотрел в тарелку. Потом в мою сторону, быстро, как смотрят на человека, у которого просишь разрешения.
Я чуть качнула головой: нет.
Он не послушался. Положил монету на скатерть, ровно, орлом вверх, и поднял глаза. Не на меня. Не на мать. На её ухо.
— Мам, аппарат-то в ухе от неё. Я только вручил.
Денис сказал это негромко, но в комнате вдруг стало так тихо, что было слышно, как на ёлке в углу мигает гирлянда: щёлк, щёлк, щёлк.
Свободная рука Галины Петровны поднялась медленно, как поднимается рука, когда проверяешь, на месте ли серьга. Пальцы нашли за ухом бежевый пластик и остановились.
— Что? — спросила она.
— Аппарат, мам, — повторил Денис громче. Теперь он смотрел ей прямо в лицо. — Это Оля заплатила. Я только отвёз и вручил. Сказал, что сам копил.
— Ты не копил, — сказала Галина Петровна. Не вопрос. Она всё ещё держалась за ухо.
— Не копил. У меня зарплата тридцать восемь тысяч, я тебе за свет в ноябре и то не вернул. Оля сказала: от неё не возьмёт, а от тебя возьмёт. Я согласился. А ты потом всех обзванивала, какой у тебя Денис… Я не мог слушать, мам. Я в телефон врал два месяца.
Я сидела, как сидят на разборе, когда по протоколу виновника уже назвали, а встать и пойти некуда. Шумовка в руке свекрови опустилась. На скатерти от неё осталось мокрое пятно.
— Сто тридцать восемь тысяч, — сказала я, потому что цифры надо произносить, пока их не придумали за тебя. — Аппарат. Двенадцать ушло на сушилку для него, батарейки на год и три подстройки в центре слуха. Вот и вся премия. Всё до рубля.
Галина Петровна смотрела на меня так, как смотрят на деталь, которую ждали забраковать, а она прошла по всем размерам. Ей было шестьдесят два, и последние два года она боялась, что про неё говорят, пока она не слышит. Теперь она слышала всё, и, кажется, это оказалось неуютнее.
— Почему не сказали? — спросила она наконец. Голос у неё был совсем тихий, так что я невольно наклонилась.
— А вы бы взяли? — сказала я. — От меня?
Она открыла рот, закрыла и не ответила. Это и был ответ.
Потом она встала. Положила шумовку на край тарелки с варениками, аккуратно, чтобы не звякнуло. Ушла в кухню и закрыла дверь. Оттуда долго шла вода из крана, ровно, без перерыва, минут десять.
Мы с Денисом сидели и смотрели друг на друга через стол.
— Прости, — сказал он. — Я два с половиной месяца держался, но она вчера мне прямо в трубку: «Ты один обо мне думаешь, остальные только гости».
— Нормально, — сказала я. — Я думала, ты до лета не продержишься.
Он нервно хмыкнул и взял монету, которую до этого положил на скатерть. Покрутил и сунул в карман.
Галина Петровна вернулась к столу. Села. Положила себе на тарелку вареник с вишней, разрезала пополам, съела. Потом ещё один. Про деньги, про аппарат, про шумовку не сказала ни слова до самого конца вечера. Когда я собралась и надела куртку, она вышла в коридор, остановилась в дверях и просто смотрела, как я зашнуровываю ботинки.
— Ёлку, — сказала она, — завтра убирать буду.
Это было максимум, что она могла сказать. Я кивнула и пошла к лифту.
Алексей пришёл утром, в восемь, серый после смены. Я рассказала ему всё за чаем. Он слушал, не перебивая, потом сказал: «Я же про сто пятьдесят ляпнул. Прости». Я сказала, что без его ляпа Денис бы ещё молчал, и неизвестно, что хуже.
В половине десятого зазвонил телефон. На экране было написано «Галина Петровна», и я сначала подумала, что это ошибка: за восемь лет она звонила мне три раза, и все три по делу сына.
— Оля, — сказала она. Голос ровный, как на совещании. — Как менять батарейку? Там дверца мелкая, а очки я не нашла.
Я приехала через двадцать минут. Она сидела на кухонной табуретке с аппаратом на ладони, как с птенцом. Я показала: подцепить ногтем дверцу, вынуть старую, подождать минуту, пока воздух активирует новую, вставить. Она повторила за мной три раза.
— Первые два месяца я думала, он сломан, — сказала она, не глядя на меня. — Всё шуршало. Шерсть, бумага, чайник. Я теперь слышу, как у соседей лифт ходит.
— Привыкнете.
— Уже привыкла.
Спасибо она не сказала. Я и не ждала. Она просто поставила на стол вторую чашку, чего за восемь лет не делала ни разу.
В июне, на мой день рождения, Галина Петровна пришла к нам сама, без звонка, с эмалированной кастрюлей, завёрнутой в два полотенца. В кастрюле были вареники с вишней. Все одинаковые, ровные, с защипом, как у неё всегда.
Монетка попалась мне в третьем. Десять рублей, мытая до блеска, чтобы я точно не пропустила. Я сжала её в кулаке. Свекровь глядела в тарелку и делала вид, что не замечает.
С тех пор в моих варениках монетка есть всегда. Одна на тарелку. Пуговицу она мне больше не подкладывает.

