Пасеку на меня перепишешь! Отец в последнюю ночь сам сказал!
Максим крикнул это над самоваром, и пар качнулся у него перед лицом, словно хотел отодвинуть его подальше от меня. Папка, которой он шлёпнул по клеёнке, была тонкая, серая, из обычного картона. Она упала между двумя трёхлитровыми банками, одна банка звякнула о другую, и я положила ладонь на ту, что ближе, и держала, пока стекло не успокоилось.
Сергею в этот день исполнилось бы семьдесят. Мы собрали ужин не поминальный, а именинный, потому что он терпеть не мог слёзных застолий и однажды велел мне, если что, не разводить мокроту. Я с утра испекла медовик, из кондитерской принесли чак-чак, на блюде лежала рамка с сотами: Сергей любил, чтобы мёд ели с воском, и ругался на тех, кто выплёвывает. Самовар я включила в пять, потому что в конце ноября к пяти уже темно, а при свете лампы в доме всегда теплее, чем кажется.
Меня зовут Любовь Андреевна, мне шестьдесят шесть. Дом у нас кирпичный, одноэтажный, на самой окраине Кумертау: за огородом лесополоса, дальше поле. За домом тридцать лет стоит пасека. Шестьдесят ульев, омшаник, медогонка в сарае, которую Сергей привёз когда-то из Стерлитамака в кузове чужого грузовика. Первый улей он поставил в девяносто шестом, когда на заводе полгода не платили и надо было чем-то кормить мальчика. Мальчик этот сейчас стоит у моего стола с папкой.
Максим наш единственный сын, ему сорок один, живёт в Уфе. Приезжает на Новый год, на девятое мая и за мёдом. Мёд ему мы всегда складывали в багажник сами, три банки, и он не отказывался. Рядом сидит его сын Миша, ему десять. Красная толстовка, ложка мёда на полпути ко рту. Мишу пасека не пугает. В прошлом году он держал дымарь, и пчёлы его даже не попробовали.
Сергей умер в августе, в районной больнице, на третьей неделе. Сердце, потом лёгкие. Завещания он не оставил. Говорил: зачем бумага, я ещё посижу. По закону пасека с омшаником и медогонкой делится пополам между мной и сыном. Девятьсот тысяч за всё предлагает покупатель, мужик из Стерлитамака, у которого своих двести ульев и аппетит. Моя половина четыреста пятьдесят. Максим эту цифру знает наизусть.
С сентября он звонил каждую неделю. Мам, ты одна не потянешь, шестьдесят ульев, тебе шестьдесят шесть. Мам, мужик ждёт до Нового года. Мам, давай оформим дарение, я сам всё сделаю, тебе даже ходить никуда не придётся. Голос у него в эти разговоры был такой, каким говорят с человеком, который уже согласился, только ещё не знает об этом.
А сегодня он приехал без звонка, в шесть, с Мишей и с папкой. Выпил за отца стоя. Поставил рюмку. Подождал, пока я разрежу медовик. А потом вынул из папки лист и стал ждать, куда я посмотрю.
Я смотрела на мёд.
В больнице я сидела при Сергее через ночь, потом каждую. Нина, медсестра, пускала меня и ворчала. Максим приезжал в те недели два раза, второй раз после обеда, минут на сорок, и торопился: у сына в тот день был праздник. Он поправил отцу одеяло, сказал мне «держись, мам», и я проводила его до крыльца. Сергей к тому времени дышал через маску, и говорить ему было нечем. Это я помню лучше, чем собственный адрес.
Я не сказала сыну ничего из этого за три месяца, пока он звонил. Не потому что берегла. Просто жду всегда, пока человек договорит. Сергей про это говорил: Любаша, ты как пчела, пока не подойдёшь к улью близко, не жалишь.
— Мам, ты слышишь меня вообще? — Максим ударил ладонью по папке второй раз. — Отец при мне сказал, что пасека моя! Ночью! Я рядом сидел! Ты что, хочешь, чтобы всё Стерлитамак забрал?
Я не убрала руку с банки.
— Не мог он, сынок. В ту ночь у него сидела я.
Он замолчал на пол-вдоха, и этого пол-вдоха мне хватило, чтобы понять, что он не удивлён. Он подготовился к тому, что я спорить буду, и теперь искал, чем ответить.
— Ты спала! — сказал Максим. — Ты вообще была никакая, мам! Откуда ты знаешь, что он мне говорил, ты в это время…
— Я не спала, — сказала я. — Я считала капли. У него в ту ночь капельница стояла на ночь, и я их считала до самого утра. До четырёх двадцати.
В комнате тихо щёлкнул самовар. Максим стоял над столом, красный, с листом в руке, и тяжело дышал носом, как лошадь у забора. А на другом конце стола Миша облизал ложку и поднял глаза на отца.
— Пап, а мы ж в ту ночь в аквапарке были.
Миша сказал это так, как говорят про погоду: без умысла, просто потому что вспомнилось. Ложка с мёдом всё ещё была у него в руке.
Максим повернул голову медленно, всем туловищем, как поворачивается человек, у которого болит шея. Лист в его пальцах опустился на клеёнку и лёг поверх рамки с сотами.
— Миш, — сказал он. — Доедай.
— Я доел. — Миша посмотрел на ложку, потом на меня. — Бабушка, там горка такая, с трубой, называется «Торнадо». Папа обещал, что со мной поедет, а потом сказал, что боится. А потом мы в гостинице ночевали, там завтрак шведский, я шесть сосисок съел. И папа в коридоре говорил: «Мам, потом, мам, потом».
Больше он ничего не добавил. Ему было десять, он только что ответил на вопрос, которого никто ему не задавал, и ждал, что его похвалят.
Я не пошевелилась. В доме стало так тихо, что слышно было, как в самоваре остывает вода.
В ту ночь я позвонила сыну в двадцать минут пятого. Он не взял. Я позвонила ещё раз, потом написала, потом села на больничный подоконник и стала ждать. Он перезвонил в десять минут седьмого и сказал: «Мам, еду». Я решила, что спал дома, в Уфе, и телефон лежал в другой комнате. Я не спросила. Было не до того.
— Значит, в аквапарке, — сказала я.
— Мам, это ничего не меняет, — сказал Максим. Голос у него стал низким и сиплым. — Я с ним днём разговаривал. Днём! Он мне сказал, что пасека моя. Какая разница, ночью или днём?
— Днём он спал, Максим. С обеда до конца, под капельницей. Ты стоял у кровати сорок минут и не заметил, что он ни разу не открыл глаза.
— Он открывал!
— Не открывал. Я там была.
Он опустил папку на скатерть, как ставят тяжёлую сумку, и сел. Раньше я не видела, чтобы он так садился: сразу всем весом, будто колени сдали. Миша глядел на него и перестал облизывать ложку.
— Пап? — сказал он тихо. — Я что-то не то сказал?
— Нет, — сказала я раньше Максима. — Ты всё сказал правильно. Доедай мёд, он дедов.
Максим закрыл лицо рукой. Не заплакал, просто закрыл, как закрываются от яркого света. Мише он сказал, не отнимая руки:
— Я тогда в машине… когда утром ехали. Ты видел, что я…
— Ты плакал, — сказал Миша. — Я не стал говорить, чтобы тебе не было стыдно.
Мише было десять. Он сказал про аквапарк не со зла и не для суда, а как говорят, что день был такой-то, и всё.
Просить прощения Максим не стал. Он не из тех, кто умеет. Он сидел, пока у самовара не стих пар, и потом сказал, глядя в клеёнку:
— Покупатель до первого декабря ждёт.
— Пусть ждёт, — ответила я. — Я не продаю. Сергей говорил, что пасека будет Мише, когда подрастёт. Мне говорил, не тебе. Я и не стала тебя расстраивать.
Больше мы про это не говорили. Максим встал, одной рукой взял сына за плечо, другой застегнул куртку, и они ушли, не доев медовик. Папку он оставил на клеёнке. Я услышала, как за воротами завёлся мотор, подождала, пока он затихнет, и только тогда открыла её.
Внутри было два листа: проект договора дарения моей доли и копия моего паспорта. Паспорт я ему не давала. Он лежал в верхнем ящике комода, под квитанциями за свет, и я поняла, что Максим в сентябре, когда помогал мне перебирать бумаги, сфотографировал его и распечатал.
Я положила папку в тот же ящик. Выбрасывать не стала. Она лежит там и сейчас. Он за ней не приезжал.
Про продажу Максим не заговаривал ни в декабре, ни в январе. Звонил, как раньше, по воскресеньям, спрашивал про давление и про зимовку. Про август мы ни разу не вспомнили.
В апреле он привёз Мишу с рюкзаком. Остановил машину у калитки, не выходя, опустил стекло и сказал: «Мам, возьмёшь на лето? У меня на работе завал». Я сказала: «Возьму». Он кивнул и уехал. Это был единственный наш разговор о том, что случилось.
Миша жил у меня до конца августа. Выставлял вместе со мной ульи из омшаника, таскал рамки, нашёл в сарае дедов старый нож для распечатки сот и целый день ходил с ним, пока я не отобрала. К июлю он научился отличать по звуку, когда пчёлы злые, а когда просто работают.
Банку я достала в день его рождения. Она стояла на верхней полке с прошлого лета. Сергей надписал её в июле: оторвал от тетрадного листа клочок и написал фломастером «Мише, от деда». Хотел вручить на десятилетие. Не успел.
Миша прочёл бумажку, повертел банку и открывать не стал. Сказал: «Пусть стоит. У деда мёда много». И поставил обратно на полку, повыше, чтобы не уронить.

