Я тебя пятнадцать лет кормил! Пятьсот тысяч вернёшь!
Игорь крикнул это, стоя над моим складным столом, и водка в его рюмке плеснула на скатерть. Скатерть я купила в пятницу. Белая, новая, ещё со сгибами от упаковки, и до этой минуты на ней не было ни одной капли.
Ему шестьдесят один. Серый пиджак поверх полосатой рубашки, красное лицо, редкие волосы зачёсаны назад. Он тыкал рюмкой в мою сторону через яблочный пирог, и мне казалось, что он вот-вот попадёт прямо в корку.
Я сидела очень прямо. В кулаке у меня были ключи на новом брелоке, всего два: от двери и от почтового ящика. Мне выдали их одиннадцать дней назад, и ночью они лежали рядом с подушкой.
Меня зовут Ксения, мне двадцать девять, я фармацевт. Людям, как пить таблетки, я объясняю ровным голосом, даже когда они кричат.
Квартира у меня маленькая: восемнадцать метров в бывшем рабочем общежитии на краю Балашова. Обои светло-бежевые, я клеила их сама, три субботы подряд. На складном столе стояли оливье, селёдка под шубой, курица с картошкой, мамин яблочный пирог и новые чашки. У стены осталась коробка с книгами, которую я так и не разобрала, а на подоконнике лежал запасной ключ на ленточке. Его я оставила для мамы. Не вложила в руку, чтобы не вышло приказом. Пусть возьмёт сама, если захочет.
Мама, Людмила Сергеевна, сидела рядом с Игорем, вплотную к стене, в бежевой блузке с маленькой брошкой. Сумка лежала у неё на коленях: коричневая, старая, с мятой застёжкой. Весь вечер она не выпускала её из рук. Я решила, что ей просто неловко в гостях. Хотя гости были они, а дом был мой.
Отец, Павел, ушёл от нас в двухтысячном, мне было три. Он работал машинистом, уехал в другой город и больше не звонил. В том же году мама вышла за Игоря. У Игоря был сын Роман, ему тогда было восемь. Теперь ему тридцать четыре, и весной он женится.
Папой себя Игорь звать не просил: «Зови по имени, я не навязываюсь». Но стоило мне попросить денег на экскурсию, на куртку, на выпускное платье, я слышала одну и ту же фразу: «Твой отец за пятнадцать лет не прислал ни копейки. Я один тебя тяну». Впервые я услышала её в семь лет. К семнадцати могла говорить вместе с ним.
Деньгами у нас дома ведал только Игорь. Мама работает регистратором в детской поликлинике, зарплата приходит на карточку, а карточка лежит у Игоря в ящике, вместе с документами на квартиру. На хлеб и проезд он выдаёт ей по мелочи, и чеки она приносит обратно. Не из жадности, говорит он, а для порядка. За двадцать шесть лет я ни разу не слышала, чтобы мама назвала какие-то деньги своими.
В девятнадцать я устроилась в аптеку. Игорю отдавала по пять тысяч в месяц «на еду», остальное откладывала: сначала по две тысячи, потом по пять, в последние годы по пятнадцать. Десять лет. В этом году на вкладе набралось семьсот тысяч, ещё двести пятьдесят мне дал банк.
Про квартиру Игорь узнал в октябре, мама проговорилась за ужином. А сегодня, пока я не успела налить чай, достал из внутреннего кармана листок, сложенный вчетверо, и разгладил его ладонью рядом с пирогом. Это была расписка, его почерком, шариковой ручкой: я, Ксения, обязуюсь вернуть Игорю пятьсот тысяч рублей за воспитание и содержание до первого марта. Рядом он положил ручку.
— У Ромки свадьба в мае, — сказал он. — Ресторан на шестьдесят человек. Ты ему как сестра. Сестра должна.
Он загибал пальцы: сто восемьдесят месяцев, выходит две семьсот семьдесят семь в месяц. «По-божески, — сказал он. — Я ещё скинул». Потом выпил, встал, и прозвучало то, что вы прочитали в первой строке.
Ручку я не взяла. Накрыла ключи ладонью, чтобы они не звякнули.
— Кормил. А на квартиру я десять лет сама копила.
— Копила она! — Игорь засмеялся, и смех получился короткий, как кашель. — А жила в чьей квартире? Свет чей жгла? Воду чью лила?
— Я отдавала тебе по пять тысяч в месяц.
— Пять тысяч! — Он повернулся к маме. — Люда, ты слышишь? За пять тысяч сейчас в хостеле неделю не проживёшь.
Мама не ответила. Она смотрела на тёмное пятно от водки, которое ползло к краю пирога. Так сидят в очереди, когда вот-вот назовут твою фамилию.
— Люда! — Игорь стукнул рюмкой по столу, но уже не так уверенно. — Скажи ей. Двадцать шесть лет я вас тяну. Вас обеих. Скажи, кто в доме хозяин.
Потом щёлкнул замок её сумки. Она достала стопку старых выцветших бумажек, перетянутую красной резинкой. Игорь замолчал на полуслове. Я не помню, чтобы он замолкал первым.
Мама сняла резинку большим пальцем. Резинка щёлкнула, упала на пол и закатилась под стол.
Мама положила стопку на скатерть, между пирогом и мокрым пятном, и придавила ладонью. Голос у неё был такой, каким она в поликлинике называет номер талона: ровный, без выражения.
— Игорь, кормили её алименты. Я ж тебе их отдавала.
Слово «алименты» я знала. Просто не понимала, при чём оно к моей жизни. Пятнадцать лет мне объясняли, что отец не прислал ни копейки.
— Какие ещё алименты? — Игорь так и стоял с рюмкой, только рука опустилась на уровень пояса. — Люда, ты перегрелась?
Мама сдвинула верхнюю бумажку и подвинула её ко мне двумя пальцами. Голубоватая, мягкая, как ткань, с круглым штемпелем и строчкой синими чернилами. Почтовый перевод. Ноябрь две тысячи пятнадцатого, одиннадцать тысяч триста рублей. В графе «отправитель» стояла фамилия, которая у меня в паспорте.
— Это месяц, когда тебе исполнилось восемнадцать, — сказала мама. — Последний.
Я перебирала бумажки, как карты. Девятьсот сорок рублей в первом ноябре, потом тысяча сто, тысяча восемьсот, и цифры всё толще. Сто восемьдесят корешков, ни одного пропущенного месяца.
— Это на семью шло, — сказал Игорь. — В общий котёл.
— Ты откладывал, — сказала мама. — Каждое первое число. Почтальонша приносит, я расписываюсь, а ты встаёшь в прихожей и говоришь: «Давай, что там от этого». Я давала. Сто восемьдесят раз.
Игорь сел. Складной стул под ним тонко скрипнул, и этот скрип был единственным звуком в комнате.
— Мам, — сказала я. — Ты говорила, что он не платил.
— Говорила.
— Почему?
— Потому что ты бы спросила, куда ушли деньги.
Я хотела ответить, но Игорь уже нашёл свой хозяйский голос, только с трещиной.
— Я её одевал! Обувал! Зубы ей лечил, брекеты эти!
— На мою зарплату, — сказала мама. — Которую я тоже отдавала. Двадцать шесть лет, каждое пятнадцатое. Хочешь, посчитаем, кто кому должен? Я считала. Два вечера, на калькуляторе. Девятьсот двадцать шесть тысяч четыреста рублей. Только отцовских. Ты просишь пятьсот. По-моему, ты в плюсе.
— Ромке за платное отделение в десятом ты из чего платил? Вот август, вот сентябрь.
— Роман мой сын!
— Твой, — сказала мама. — А она моя.
Он протянул руку к стопке. Мама не отдёрнула.
— Бери. Я их сфотографировала. Все сто восемьдесят, по одному, на кухне, пока ты спал.
Игорь взял рюмку, поднёс ко рту, посмотрел на неё и поставил обратно. Допить он не смог. Потом снял с вешалки куртку, долго не попадал в рукав и сказал мне уже с порога:
— Живи тут одна.
Дверь он закрыл так, что с косяка отлетел кусок свежей шпаклёвки. Ленточка на запасном ключе качнулась на подоконнике.
Пирог стоял целый. Мы с мамой сидели и смотрели на пятно. Потом она спросила, не поднимая глаз:
— Можно я у тебя останусь?
— Ключ на подоконнике, — сказала я.
Она встала, взяла его и сунула не в сумку, а в карман блузки. Раскладушку я выпросила у соседки ещё на прошлой неделе, на всякий случай. Она встала между столом и стеной, и дверь теперь открывалась только наполовину.
Ночью мама рассказала, где хранила корешки. В коробке из-под ниток мулине, в шкафчике со швейной машинкой. Игорь туда не лазил: шитьё он считал бабьей ерундой.
— Я могла выбросить, — сказала она в темноту. — Рука не поднялась. Это были единственные деньги в доме, которые приходили на тебя.
— Ты мне пятнадцать лет врала.
— Да.
— Мне теперь надо тебя пожалеть?
— Нет. Я не прошу. Квартира его. Я пришла туда с одним чемоданом и ушла бы с ним же, а с тобой идти было некуда. Поэтому молчала. А потом ты купила эту, и я первый раз подумала, что можно.
— Я на тебя злая.
— Знаю. Злись. У тебя теперь есть где.
Игорь звонил ей в воскресенье одиннадцать раз. На двенадцатый мама взяла трубку и сказала только: «Я у Ксюши». В четверг она поехала домой за вещами. Вернулась через час с двумя сумками и кастрюлей. Что он ей сказал, я не спрашивала. Про развод она молчит. Говорит: «Посмотрим».
В понедельник мне позвонил Роман. Сказал, что отец наврал ему, будто я отказалась помочь со свадьбой, а он ничего не просил. Про платное отделение я не заикнулась. Это должны сказать мама или отец. Свадьбу Роман сделает на двадцать человек, в кафе.
В последний рабочий день декабря мама пошла со мной в банк. Девушка в окошке спросила, оформляем ли новую зарплатную карту. Мама кивнула. Паспорт она держала обеими руками, как держат что-то горячее. Двадцать шесть лет её зарплата уходила в ящик, закрытый чужим ключом. Теперь приходит ей.
Недели через две Игорь пришёл в мою аптеку и купил на кассе валидол. Я пробила, он молча забрал сдачу и ушёл.
Фамилию отправителя я за ту ночь прочитала столько раз, что она перестала быть словом. Отец ни разу не пропустил месяц, а я ничего не знала. Звонить я пока не стала. Не знаю, с чего начинают разговор с человеком, который сто восемьдесят раз стоял в очереди на почте.
Стопка лежит у меня в ящике новой кухни, рядом с ипотечным договором, под красной резинкой, которую мама нашла под столом. А на сушилке стоит синяя кружка с отбитой ручкой. Мама привезла её из дома последней, завернув в полотенце.

