Ключи от «Нивы» на стол! По закону она моя!
Свёкор выкрикнул это сорванным, прокуренным голосом и ткнул пальцем в ключ у меня под ладонью. Ключ лежал на клеёнке в красных узорах, на красном брелоке, и я накрыла его рукой раньше, чем Николай договорил. Привычка. С сентября я не оставляю этот ключ нигде, даже на тумбочке в прихожей.
Меня зовут Катя, мне тридцать семь. Андрей, мой муж, на вахте, вернётся в феврале. Седьмое января, Рождество, двушка в хрущёвке в Ухте, на окне морозные узоры, в банке на подоконнике еловая ветка с мишурой. Курицу с картошкой, оливье и морс я привезла из дома. Рыбный пирог испекла Ольга, сестра Андрея, ей тридцать четыре. Она только что вынесла его из кухни на большом блюде и застыла у отцовского плеча, не успев поставить на стол. Николаю шестьдесят восемь: седая стрижка ёжиком, щетина, застиранная фланелевая рубашка под вязаной жилеткой. Рюмку он выпил до нашего прихода, я почувствовала с порога.
«Ниву» у нас называют «мамина». Тамара Ивановна, свекровь, купила её в две тысячи пятнадцатом за четыреста двадцать тысяч, на свои: четыре года откладывала по пять тысяч в месяц с пенсии и подработок. Ездила на дачу за рассадой и обратно, Николай сидел рядом и командовал. Года полтора назад он ночью, пьяный, въехал в чужие ворота у гаражного кооператива и лишился прав. Пить после этого не бросил. Тамара Ивановна носила ключ в сумочке, а он ходил вокруг машины, как вокруг чужой жены: смотрел, но не просил.
Я звала её мамой с первой недели знакомства, она сама попросила: «Свекровью меня не называй, язык устанет».
В апреле у неё нашли рак. С мая химия, а ехать нужно было в Сыктывкар, триста с лишним километров в одну сторону. Автобусом шесть часов, после капельницы она бы не доехала. Андрей на вахте, у Ольги ночные смены, Николаю за руль нельзя. Я работаю экспедитором, график плавающий, всё можно подвинуть. Раз в две недели мы выезжали в четыре утра, к десяти были в диспансере. Мама сидела впереди, в пледе, с термосом чая с чабрецом. Печка в «Ниве» работает только на третьей скорости и воет так, что разговаривать невозможно, и мы не разговаривали до самой Емвы. За лето я намотала на этой машине больше шести тысяч километров.
В июле, после очередной химии, мы сели у неё на кухне. Она положила передо мной пластиковую папку: договор дарения, который распечатала Ольга, паспорт машины, свидетельство и ключ на красном брелоке. Договор подписали втроём. В углу внизу расписалась ещё Ольга, как свидетель. Её никто не просил, мама только сказала: «Пусть будет». Через два дня я поставила машину на учёт в ГИБДД.
В сентябре Тамара Ивановна умерла. Николай на похоронах стоял с серым лицом и неделю не пил совсем. В октябре ему вернули права. Он пошёл к машине, обошёл её кругом и дёрнул дверь: закрыто. Съездил в ГИБДД, узнал, на кого записана «Нива», и позвонил Андрею на вахту. Андрей сказал: «Пап, это мама решила». Через неделю Николай позвонил мне: «Ключи привезёшь». Я сказала: «Не привезу». С тех пор он напоминает по воскресеньям, когда я привожу ему обед.
Ольга три месяца слушала, как отец называет машину своей и повторяет «по закону», а меня при ней называет воровкой. Один раз она отвернулась к окну и стала что-то искать в телефоне. Я не обижалась: Николай у неё один остался. Но каждый раз ждала.
За столом в тот день он продержался до поминального тоста. Мы выпили за Тамару Ивановну, не чокаясь, и он налил себе ещё. Потом отложил вилку и сказал, не поднимая глаз:
— Хорош ломаться, Катька. Машина куплена в браке, значит, наша общая. Жена умерла, значит, вся моя. Ты ей кто?
— Мама мне её подарила, — сказала я.
— Мама! — Он ударил ладонью по клеёнке, и морс в кувшине качнулся. — Мёртвая мама! Возила она, видите ли! Я бы возил, если б не права!
Вот тогда он и вскочил, упёрся руками в стол и закричал про ключи и про закон.
Я держала руку на ключе. Спокойно: эту дорогу я проехала сто раз и знала, где поворот.
— Не по закону. Мама мне её летом подарила.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке. Потом на дочь.
— Оля, ты слышишь? Она вот так со мной!
Ольга стояла с блюдом в руках, и рыба на пироге остывала. Она не ответила. Опустила блюдо на клеёнку обеими руками, медленно, и убрала пальцы, как убирают от горячего.
— Пап, я при этом была. Мама сказала: только не тебе.
Ольга произнесла это в клеёнку, не глядя ни на отца, ни на меня. Николай так и остался стоять над столом с вытянутой рукой. Палец всё ещё указывал на ключ, но сам он уже смотрел на дочь.
— Что она сказала?
— Что слышал. Мама отдала Кате ключи при мне, на кухне, в июле. Сказала: «Только отцу не давай. Разобьётся или пропьёт». Я рядом стояла, с чайником. Ты сам знаешь, как она говорила, когда уже всё решила.
— Врёшь, — сказал Николай. Негромко, почти ласково, как говорят пьяные, когда им страшно. — Это она тебя научила. Катька тебя подучила.
— Пап, я на договоре расписана. Внизу, слева. Хочешь, принесу бумагу, у Кати в сумке копия.
Копия у меня правда была. Я возила её с собой с октября, в той же пластиковой папке, и ни разу не достала. Теперь достала: не для того, чтобы ткнуть ему, а чтобы он видел, что бумага не растворится от крика. Положила на клеёнку рядом с ключом. Он не взял.
— Я оспорю, — сказал Николай. Уже не мне, а в воздух. — Юрист в консультации сказал: куплена в браке, без моего согласия дарить нельзя.
— Оспаривай, — сказала я. — Только в суде спросят, кто был при передаче. И ответит тебе Оля.
— Отвечу, — сказала Ольга.
— Почему ты молчала? — спросил он у Ольги. — Три месяца. Я сидел тут один, я звонил, я спрашивал. Ты же слышала, как я…
— Слышала, — сказала Ольга. — Я ждала, что ты сам поймёшь. Что тебе не нужна машина. Что тебе нужна мама.
Николай сел. Не упал, а именно сел: на табурет, боком, и долго нашаривал локтем стол. Рука с вытянутым пальцем опустилась сама, будто в ней кончился заряд.
Я смотрела на его вязаную жилетку. Жилетка была Тамары Ивановны работы: она вязала её четыре зимы назад и ругала за спущенную петлю на левом боку. Николай ни разу эту петлю не поднял. Так и ходил. Петля теперь была больше, чем в сентябре.
— Я бы не разбил, — сказал он наконец. Тихо, в тарелку. — Я полтора года не за рулём. Я бы…
— Ты в октябре права получил и в тот же вечер пил, — сказала Ольга. — Мне Зинаида Семёновна из соседнего подъезда сказала, она тебя видела с пакетом. Пап, не надо. Просто не надо.
Он не стал спорить. Налил себе морса вместо водки, выпил залпом, налил ещё. Морс был Ольгин, с клюквой, кислый, как раз такой, какой он любил, и Николай поморщился не от кислоты.
— Хороший морс, — сказал он.
— Оля варила, — сказала я.
Ольга села напротив меня и положила руки на колени. Мы с ней не обнимались, не плакали и в глаза друг другу не смотрели. Обе знали, что сейчас нельзя ни то, ни другое. Я придвинула к ней тарелку с курицей, она кивнула.
Николай ел медленно. Куриную ножку обглодал до косточки и положил её на край тарелки аккуратно, как делала Тамара Ивановна. Про ключи больше не заговорил. Про машину тоже. Только когда я собралась мыть посуду, сказал в спину:
— Печка у неё воет на третьей.
— Знаю, — сказала я.
— Надо прокладку менять, а не на третьей ездить. Я бы показал.
— Покажешь, когда будет надо.
Больше он ничего не сказал. Ушёл в комнату и лёг на диван лицом к стене, прямо в жилетке, и Ольга накрыла его пледом, тем самым, в котором мама ездила на химию. Плед я ей отдала в сентябре. Не думала, что он дойдёт до отца.
Ольга проводила меня до лестницы. На площадке между этажами, где лампочка перегорела ещё до Нового года, она сказала:
— Мама мне в больнице ещё одно сказала. «Ты у него одна. Не бросай».
— И не бросай, — сказала я.
— Я и не собиралась. Просто хочу, чтобы ты знала: она нас обеих просила. Только по-разному.
Андрей приехал с вахты в феврале. Я рассказала ему всё в первый же вечер на кухне, ничего не пропуская. Он слушал, тёр затылок, а потом сказал: «Мать знала, что делает». Мы с ним не обсуждали это больше. Он всё-таки заехал к отцу на следующий день, привёз продукты и просидел два часа.
Прокладку на печке Николай поменял сам, в апреле, в гараже у соседа, когда мы привезли «Ниву» на технический осмотр. Я стояла рядом и держала фонарь. Он гремел ключами, ругался тихо, под нос, и руки у него были твёрдые. Трезвые. Впервые за два года.
В Радоницу я повезла его на кладбище. Он вышел из дома в чистой рубашке и с пакетом, в пакете краска для оградки и две кисти. До машины дошёл и остановился у водительской двери. Постоял. Потом обошёл «Ниву» спереди и сел на пассажирское, пристегнулся, как мама, обеими руками держа пакет на коленях.
Печка воет до сих пор. Прокладка оказалась ни при чём.

