Infornations.com
Истории

Отец тыкал мне в лицо пустой бабушкиной сберкнижкой и требовал двести десять тысяч. Тётя поставила чашку и сказала, что он сам знает, зачем они

8 min read

Отец тыкал мне в лицо пустой бабушкиной сберкнижкой и требовал двести десять тысяч. Тётя поставила чашку и сказала, что он сам знает, зачем они

Двести десять тысяч с маминой книжки сняла! Куда дела?!

Отец тряс книжкой у меня перед носом, и я видела её так близко, что можно было пересчитать трещины на сером картоне. Сберкнижка маленькая, потёртая, с загнутым уголком и фиолетовыми штампами на каждой странице. Бабушка хранила её сорок лет в комоде, под вязаными салфетками. Последняя строка теперь была короткая: остаток двадцать одна тысяча триста. Раньше там стояла цифра, от которой у отца теплело лицо.

Я стояла у лавки, спиной к окну, и застёгивала бабушкину клетчатую сумку. Молния на ней заедает, надо вести двумя руками, и я вела, пока отец орал. В другой руке у меня был футляр от тёмных очков, бабушкин. После операции на свет выходить придётся в очках, так велел врач. Футляр твёрдый. Я сжимала его, чтобы не сжимать ничего другого.

Веранда у бабушкиного дома остеклённая, летняя. Дом старый, деревянный, на окраине Твери, в Затверечье. Конец марта, холодный дневной свет. Рамы облупились до серого дерева, на подоконниках красная герань, ещё не цветёт. На столе клеёнка в выцветших розах, чайник, чашки. На полу половик из тряпочек, который бабушка плела сама, когда глаза ещё слушались. На спинке стула её вязаная кофта.

Тётя Ира сидела за столом, в сливовой шерстяной кофте, и обеими руками держала чашку. Короткая рыжеватая стрижка, лицо белое. Она сидела так с самого начала и не пила.

Я знала, что этот разговор будет. Не знала, что с книжкой в лицо и при свидетелях. Репетировала в трамвае: спокойно, голос не повышать, не оправдываться. Получалось всю дорогу, до самой этой секунды. Сумку я застёгивала для того, чтобы мне было куда деть глаза.

Отца зовут Виктор, ему шестьдесят. Серый ёжик, тяжёлое лицо, коричневая кожаная куртка, которую он носит с тех пор, как я себя помню. Начальник смены на складе стройматериалов. По воскресеньям возит бабушке продукты и обходит дом, проверяя, на месте ли стены. В среду он приехал без звонка: соседка сказала ему, что у матери в доме ходят чужие. Дверь он открыл своим ключом, прошёл к комоду и нашёл книжку.

Бабушке восемьдесят два, зовут её Нина Васильевна. Катаракта обоих глаз съела у неё последние два года. Она научилась жить на ощупь: чайник ставила по звуку, таблетки различала по размеру, на крыльце считала ступеньки. В январе положила в чай соль вместо сахара. Мы с тётей смеялись, а она нет. В феврале упала на крыльце, синяк сошёл только к марту. Письма из пенсионного не вскрывала: «Потом, Мариш, кто-нибудь прочитает».

По квоте очередь в Твери тянулась до октября. Врач в поликлинике сказал это бабушке при мне, глядя в монитор: «Потерпите». Частная клиника брала сто пять тысяч за глаз. Двести десять на оба. Я работаю администратором в стоматологии, график сменный, до бабушки мне ехать двенадцать остановок с пересадкой. Зимой я ездила к ней три раза в неделю, в феврале жила у неё две недели подряд, пока не сошёл синяк. Клинику выбирала я: съездила, посмотрела, расспросила врача, записала на прямой приём. Бабушка слушала мой рассказ и держала меня за рукав, чтобы не потерялась в разговоре.

Деньги у бабушки были. Вклад, который она собирала с шестидесяти лет, с пенсии, с продажи огорода. Отец называл его «мамины похоронные». Говорил это при ней, за чаем, не понижая голоса, а она кивала, как кивают на разговор про забытые в прихожей галоши.

Что отец ответил бабушке в январе, когда она попросила помочь с глазами, мне она пересказала одной фразой. Эту фразу я повторять не буду. Её должен был услышать он сам, и не от меня.

— Ей восемьдесят два! — Отец ударил книжкой по ладони. — Какие глаза? Ей хоронить завтра-послезавтра, а ты на глаза потратила! На что я её хоронить буду?!

— Бабушке на глаза. На оба, платно, без очереди.

— Без очереди! Ты у меня спросила? Ты хоть раз у меня спросила, можно ли?

— У меня доверенность. Нотариус заверила, можешь ей позвонить.

— Я её сын! Я тебя вырастил!

— Ты меня вырастил, спасибо. Не кричи, она в клинике услышит.

Он повернулся к столу. Куртка скрипнула на плечах. Он смотрел так, будто искал, у кого здесь можно потребовать ответа.

— Ир. Ты чего сидишь? Ты знала?

Тётя Ира медленно поставила чашку. Не стукнула, просто опустила на блюдце, и блюдце тоненько звякнуло в тишине.

— Вить, — сказала она. — Сядь. Сейчас я скажу.

— Витя, ты сам маме отказал. Сказал: старость не лечат.

На последнем слове она поставила чашку так, что чай плеснул через край и растёкся по розам на клеёнке. Тётя Ира этого не заметила.

Рука отца с книжкой опустилась. Не сразу, ступеньками, как будто её кто-то отпускал по одному пальцу.

— Ир, ты что…

— Я в январе здесь сидела. На этом самом месте. Мама сидела вон там, у окна, и просила тебя по-хорошему: «Витя, у меня на книжке есть, свозили бы меня в платную, мне бы глазами». А ты сказал: «Мам, это на похороны». Она говорит: «Мне бы цветы свои увидеть». А ты ей: «Старость не лечат, мам. Дожила, так доживай. Не транжирь».

— Я не так сказал.

— Так. Слово в слово. Я его помню, потому что три ночи после не спала.

— А ты что? — спросил он её. Голос у него упал на половину. — Ты же здесь сидела!

— Сидела. Держала чашку. Промолчала, Витя. Вот что я сделала: промолчала, а через месяц мама упала на крыльце. Я себя с января ем. А эта девочка пошла к нотариусу.

Отец сел. Не на стул, на лавку, на то место, где только что стояла сумка. Книжку положил на колено, обложкой вверх. Серый картон, фиолетовый штамп. Он смотрел на неё, как смотрят на документ, который вдруг оказался на чужом языке.

— Она сама не соображает, — сказал он. Без нажима, как последний аргумент, в который уже не верил. — Ей восемьдесят два. Она могла и не понять, что подписывает.

— Она спросила нотариуса, как её зовут, — сказала я. — И про год рождения поправила. Нотариус записала, что подтверждает сама.

— Ей хочется самой прочитать, что на конвертах из пенсионного, — сказала тётя Ира. — Всё. Не больше. Это даже не роскошь.

Я достала из бокового кармана сумки договор с клиникой, сложенный пополам, и протянула отцу. Он взял. Дважды повернул лист, не находя нужного места. Потом нашёл. Сто пять, сто пять, внизу подпись бабушки, кривая, вверх.

— Ты хоть понимаешь, что она будет видеть? — тихо спросила тётя. — Она будет видеть твоё лицо. Сейчас она его не видит.

Он не ответил.

Мы взяли сумку и пошли. Тётя Ира впереди, я сзади. На крыльце я обернулась. Отец сидел на лавке и смотрел на бабушкину кофту на спинке стула. Книжку он так и не убрал с колена.

О доверенности бабушка попросила меня на следующий день после того января. Положила руку мне на рукав и сказала тихо, чтобы не слышал даже чайник: «Мариш, можно оформить на тебя? Только без Вити. Он скажет, что я из ума выжила». Нотариус приняла нас на Советской, в девять утра. Бабушка не видела печати, но ткнула пальцем, где подпись, и расписалась криво, вверх, как расписывалась на пенсию. Нотариус спросила у неё фамилию и год рождения. Бабушка ответила быстрее, чем я успела открыть рот.

Мама ушла от нас, когда мне было девять. Отец остался один, и вырастила меня по-настоящему бабушка. Я жила у неё каждое лето и каждые каникулы. Первую двойку я принесла не отцу. Первую любовь рассказала не ему. Он это знает, и я думаю, он поэтому и кричал так громко.

Дежурная на посту спросила, кто мы. «Внучка Марина и дочь Ирина Владимировна», — сказала тётя за нас обеих. Бабушку мы нашли в палате на втором этаже. Правый глаз у неё уже был под повязкой, а левый чуть мутный, но она узнала нас по шагам. Сказала: «Ира, ты сегодня в тапках, что ли?» Тётя Ира засмеялась и заплакала сразу. Я поставила сумку на тумбочку и ничего не рассказала. Про веранду бабушка так и не спросила. Она знала.

Операции прошли хорошо. Правый глаз зажил за неделю, потом сделали левый, потом сняли повязки. Врач, мужчина в очках с толстой оправой, поднёс ей таблицу, и бабушка прочла строчку, которую я не прочла бы без очков. «Какая красивая буква», — сказала она про букву «Ш».

Отец не приезжал в клинику. Ни в день операции, ни на выписку. Цветы не передавал. Тётя Ира позвонила ему один раз, сказала, что мама дома. Он ответил: «Понял». Больше между ними не было ни слова. Меня он не поздравил ни с днём рождения в апреле, ни с первым отпуском в мае.

Через месяц бабушка села на веранде, надела очки, взяла иголку и спокойно вдела нитку с первого раза. Я смотрела, пока она не подняла на меня глаза и не сказала: «Что стоишь? Пуговицу давай». Пуговица была с моего пальто. Оторвалась ещё в январе. Бабушка пришила её за три минуты и откусила нитку зубами, хотя ей это запрещено.

А в июне она сама пошла к нотариусу. Не с доверенностью, а с паспортом. Дом в Затверечье она переписала на меня. Договор читала сама, все семь страниц, водя пальцем по строчкам. Нотариус не торопила. Бабушка дошла до конца, расписалась ровно и сказала: «Хорошо написано. Только слово «безвозмездно» лишнее».

Сберкнижка теперь лежит в верхнем ящике комода, рядом с выпиской из клиники. Бабушка не позволила её выбросить. «Пусть лежит. Я в неё смотрю иногда: там цифры, их видно».

Отец появился только в августе. Не на веранде. Он прислал сообщение: «Как мама?» Я написала: «Нитки вдевает. Сама». Он не ответил. А минуты через две пришло одно слово: «Хорошо».

Следующей весной герань на подоконниках зацвела раньше срока, красная, густая. Бабушка сидит за столом на веранде, подшивает мне рукав и вдруг поднимает глаза от шитья. Долго смотрит мне в лицо, поближе, как рассматривают картину.

— У тебя седая прядь, Мариш. Вот тут, у виска.

— Это с января.

— Я не видела.

— Теперь видишь.

— Вижу, — сказала она. — Только не красься.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *