Infornations.com
Истории

Жена брата ударила тетрадью по муке в пять утра и крикнула, что это я таскала кассу. Я ответила про выручку, и тогда заговорил брат

8 min read

Жена брата ударила тетрадью по муке в пять утра и крикнула, что это я таскала кассу. Я ответила про выручку, и тогда заговорил брат

Поставщику сто восемьдесят тысяч должны! Это ты кассу таскала!

Ольга шарахнула тетрадью по столу, и над сталью поднялось облачко муки. Осело мне на фартук, на рукава, на ресницы. Пять утра. Лампочка без плафона, в окошке под потолком только-только посинело, в печи гудело, и в круглом глазке горел рыжий огонь. Я стояла с противнем горячих пирожков и держала его перед собой. Как щит. Поставить не успела.

Ольга, жена моего младшего брата. Ей тридцать восемь. Волосы красит в тёмно-красный и стягивает в хвост так туго, что глаза уезжают к вискам. Чёрный пуховый жилет, под ним бордовый свитер. Тетрадь у неё общая, в клетку, девяносто шесть листов, эта уже вторая. В первую она записывала всё: мешки муки, килограммы масла, сколько продали, сколько я сдала.

В пять утра её в цеху быть не должно. Она заезжала вечером, к девяти, забирала выручку и исчезала. А сегодня приехала затемно, когда я допекала последнюю партию. И не одна, а с Денисом. Брат стоял у полки с кассой, в расстёгнутой рабочей куртке, небритый, с ключами от машины в кулаке. Смотрел он не на нас, а в стену, на какое-то пятно.

Касса у нас простая: серая железная коробка с защёлкой, без замка. Мама держала в ней деньги тридцать лет, с девяносто девятого, и ни разу ничего не пропало. Любовь Андреевна умерла три года назад, в феврале, дома, за вечерним чаем. Сердце. Ларёк у автовокзала и этот цех в полуподвале остались Денису: мама сказала, что он мужик, ему семью кормить. Я не спорила. Я при ней двадцать лет стояла у этой печи и ни разу не спрашивала, чьё это.

Работаю я ночью. С десяти вечера до шести утра, потом сплю до двух, потом хожу в магазин и снова в цех. Платят мне двадцать шесть тысяч, без оформления, как платили при маме. Она говорила: «Свои, оформлять не надо». Пирожки у нас её: с капустой, с картошкой и грибами, с яблоком и корицей, по маминому тесту, которое нельзя ни гонять, ни торопить.

Каждый вечер в восемь продавщица Галя привозит из ларька выручку. Я пересчитываю при Гале и при Ольге. Ольга записывает в тетрадь, я расписываюсь. Деньги Ольга забирает, а часть оставляет в той серой коробке на полке, на муку и масло. В пятницу она берёт оттуда и отдаёт поставщику. Так было всегда, и я считала, что это честный порядок: у каждой на виду своё.

Денис по ночам иногда заглядывал. Постоит у печки, спросит, как дела, посмотрит на тесто, уедет. Я радовалась. Брат всё-таки, не чужой.

В декабре поставщик в первый раз пригрозил, что остановит отгрузку. Денис пришёл ко мне днём, сел на кухне и попросил потерпеть с зарплатой. «Поставщику надо, Свет. Три недели, потом отдам». Три недели я пекла за так. Занимала у соседки на проезд, продукты брала в долг. Сказала: ладно, для мамы. Деньги он вернул в январе, до копейки, и я решила, что всё наладилось.

Вчера в одиннадцать вечера Ольга позвонила мне и сказала только: «Завтра в пять буду в цеху. Не опаздывай». Я подумала, что это про смену графика. Я всегда приходила в десять и уходила в шесть, опоздать мне было некуда.

— Ты думаешь, я не считала? — Ольга раскрыла тетрадь на закладке и ткнула в страницу ногтем. — Двадцатое ноября, в коробке было восемнадцать тысяч. В пятницу осталось шесть. Двадцать седьмое, двадцать две тысячи, в пятницу девять. Пятое декабря. Двенадцатое. Кто в цеху один по ночам? Ты. Кто знает, где касса? Ты. Кто три года вокруг этого стола ходит и ни разу не спросил, чем платить за муку? Ты!

— Оль, я…

— Сто восемьдесят тысяч за полгода, Света! У меня поставщик по телефону мне в ухо дышит! Я зимние сапоги в октябре не купила, думала, мы вытянем! А ты по ночам деньги выгребаешь и ещё жалуешься, что мало платят!

Я не жаловалась ни разу. Но говорить это было бесполезно. У меня в руках был противень, и пирожки на нём остывали. Я наконец поставила его на стол, на мучной налёт, и руки, освободившись, не знали, куда деваться. Хотелось обнять себя за локти.

— Я выручку каждый вечер тебе сдаю. До рубля.

— Не ври мне! — Хвост у неё мотнулся. — У тебя ночью ключ, у тебя доступ, ты одна! Дениска, скажи ей! Скажи, что я права!

Денис не ответил. Он перевёл взгляд с пятна на стене на ключи. Покрутил их на пальце, остановил. Брелок у него дешёвый, пластмассовый, с гербом Курска, я ему дарила на тридцатилетие.

В цеху стало так тихо, что слышно было, как пирожки потрескивают на противне, остывая.

Денис откашлялся. Один раз, хрипло, как человек, который два дня не разговаривал вслух. Ольга обернулась к нему. Я тоже.

— Оль, это я брал. На ставки. Она не знала.

Таймер на печи отщёлкал и затих. Никто не пошёл его выключать.

Ольга не убрала руку с тетради. Повернулась к нему только плечом, потом всей головой, и я увидела, как на затылке шевельнулся её хвост.

— Что брал?

— Деньги. Из коробки.

— Какие деньги?

— Те. Поставщику.

Он говорил, глядя в пол между нами. Я знаю этот взгляд. Так он стоял в шесть лет, когда разбил мамину сахарницу и ждал, кто первый крикнет.

— С мая, — сказал Денис. — По пять, по восемь, раз двадцать. Приезжал ночью, говорил, что печь посмотреть. Света уходила в закуток за мукой, я открывал коробку. Думал, отыграюсь к пятнице и положу. В августе выиграл сорок, тридцать вернул, ты ничего не заметила. Потом пошло в другую сторону.

— Во что ты играл?

— В приложении. В телефоне. Оль, я…

— Сто восемьдесят. — Она говорила тихо, так тихо, что это было хуже её крика. — Я в октябре сапоги не купила. Я Светлане в декабре зарплату придержала. Я её тут перед тобой…

Она оборвала себя и посмотрела на меня. На мой фартук, на мучные рукава, на варежки, которые я так и не сняла. Что-то хотела сказать. Не сказала.

Я сняла варежки по одной. Положила на стол рядом с тетрадью.

— Ты приезжал ночью, — сказала я брату. — Стоял у печки. Спрашивал, как дела. Я тебе чай наливала.

— Свет…

— Она при тебе на меня орала. А ты стоял.

— Свет, прости.

— Не мне, — сказала я. — Мне потом.

В печи оставался последний противень. Если его не вытащить, он сгорит, а пирожки на нём были с яблоком, и подгоревшие яблочные мама не прощала. Я вытащила. Поставила на решётку. Выключила печь. Сняла фартук, повесила на спинку стула и сняла с полки мамину скалку: берёзовую, с почерневшей от рук серединой. Положила в сумку.

— Ты куда? — спросил Денис.

— Домой. Спать.

Вышла я в десять минут седьмого. У автовокзала уже стояли первые автобусы с включёнными фарами, из ларька напротив продавщица выкатывала на тротуар столик. Пахло выхлопом и ничем больше. Мои пирожки в этот раз остались без меня.

Ольга приехала в воскресенье. Без тетради. В вязаной шапке, натянутой на уши. Постояла в дверях, не разуваясь. Достала из кармана конверт и положила на тумбочку в прихожей.

— Тут восемнадцать. За декабрь. Три недели.

— Не надо было.

— Надо. Извиняться я не умею, Свет. Потом, может.

— Потом, — согласилась я.

Она ушла. Конверт я пересчитывать не стала.

Денис продал машину через две недели. Серая «Гранта», две тысячи девятнадцатого года, ушла за четыреста десять тысяч. Сто восемьдесят он отвёз поставщику лично, при Ольге, и поставщик, немолодой мужчина с усами, пожал ему руку и сказал, что тридцать лет работает и такого честного должника не видел. Денис потом признался мне, что от этого ему было хуже, чем от любого крика.

Остальное он отдал Ольге. Перед этим она открыла историю ставок и сверила с тетрадью: даты совпали с пятницами день в день. Тетрадь ей на этот раз не соврала. Приложение из телефона она удалила при нём, на кухне, и заблокировала все его карты. Потребовала расписку. Он написал, от руки, на двух листах. Сам предложил.

Ларёк теперь ведёт Ольга. С шести, без выходных, первые два месяца с красными глазами. Цех отдали Гале и ещё одной женщине. Маминому тесту я за один вечер научила их не торопиться. Касса стоит на той же полке, но теперь на ней висит замок за триста рублей, и ключ от него носит Ольга.

Я устроилась в больничную столовую, смена с шести до двух, тридцать четыре тысячи, официально, с трудовой. Первую неделю я просыпалась в три ночи, шла на кухню и сидела, слушая холодильник. Привыкла. Я там на раздаче и в пирожки не лезу.

Денис устроился водителем в фирму по доставке и развозит продукты по области. До работы ездит на автобусе, машины у него больше нет. По воскресеньям заходит ко мне, молча садится на кухне и пьёт чай.

Скалку я положила на холодильник. Не знаю зачем, места другого не нашлось. В третье воскресенье Денис поднял глаза и увидел её.

— Можно?

— Бери.

Он достал, взвесил в руке. Повертел, нашёл на ручке отбитый уголок, поддел его ногтем.

— Это я. В десять лет, — сказал он. — Кидал её в кота, попал в дверь.

— Тебе мама по заднице этой же скалкой.

— Не помню, — соврал он.

Положил обратно, ручкой к стене, точно так, как она лежала.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *