Девяносто шесть тысяч на холодильник?! А Кате на выпускной — шиш?!
Вика влетела ко мне на кухню в бежевом плаще, даже не разувшись, и с размаху шлёпнула ладонью по дверце нового холодильника. Дверца была ещё в защитной плёнке, плёнка под её длинными ногтями хрустнула и пошла складками. У стены стояла сплющенная картонная коробка. Холодильник привезли позавчера. Белый, высокий, в углу у окна, он выглядел в моей кухне как гость, который не знает, куда сесть.
Кухня у меня шесть метров, панельный дом на Харьковской горе в Белгороде, четвёртый этаж. На старой газовой плите шумел эмалированный чайник, на столе под цветастой клеёнкой стояла тарелка блинов и три чашки. Третью я поставила для Вики. Я позвала её на блины, потому что хотела сказать про холодильник сама, по-хорошему, пока Сергей не вернулся из командировки. Не успела. Было полшестого, за белой занавеской уже стемнело, под потолком горела жёлтая лампа. Катя, моя внучка, пришла от репетитора раньше матери и стояла у окна с кружкой, обхватив её двумя ладонями.
Меня зовут Ирина Владимировна, мне шестьдесят четыре. Тридцать четыре года я проработала закройщицей в ателье на Народном бульваре, пенсия у меня девятнадцать тысяч восемьсот. Триста сорок тысяч на книжке я копила двенадцать лет, по две-три тысячи с каждой пенсии. Не на отпуск и не на подарки. На случай, если что-то сломается во мне или в квартире. Во мне сломалось в августе: мне удалили желчный, и три недели я пролежала в областной больнице.
Домой я вернулась в начале сентября. Открыла дверь, поставила сумку и услышала тишину. На кухне ничего не гудело. Я постояла посреди коридора, потом сходила в ванную и ничего не нашла там тоже.
Куда делись холодильник и стиральная машина, которым не было и двух лет, я знала. И решила подождать: пусть кто-нибудь придёт и скажет сам. Два месяца продукты у меня жили на балконе в ящиках, молоко в тазу с холодной водой, а стирала я руками, как в молодости, только спина уже не молодая. Скандал мне был не нужен. Сергей ездит по командировкам, и стоило ему приехать, как они с Викой сцепились бы так, что потом не помирились бы.
Никто не пришёл. Ни в сентябре, ни в октябре. Вика звонила, спрашивала про давление и про швы, но про кухню не спросила ни разу.
В ноябре я не выдержала. Поехала в магазин на Гражданском проспекте и взяла холодильник за пятьдесят четыре тысячи и стиральную машину за сорок две. Девяносто шесть тысяч, деньги снимала с книжки в кассе, пальцы дрожали, когда расписывалась. Накладная осталась на подоконнике, в углу, рядом с Катиной кружкой. Вика прочла её, ещё не раздевшись, в коридоре, и стиралку в ванной даже не пошла смотреть. Ей хватило одной цифры.
Про выпускной она заговорила ещё в октябре. Позвонила: «Ирина Владимировна, Кате нужно тысяч сто. Платье, ресторан, фотограф. Вы же копили». Я ответила: «Дам, Вика. Только не торопи». Вика умеет считать чужие деньги лучше, чем свои. Весной я закрывала ей кредит за ванную, летом отдавала сорок тысяч на путёвку в Анапу. Возвращать это не просили и не возвращали. Я привыкла.
Теперь она стояла посреди кухни, и плёнка хрустела под её ладонью.
— Я вам по-человечески говорила, у ребёнка выпускной! Вы просили не торопить, а сами деньги в магазин понесли! Тут не холодильник, тут вы у внучки платье отобрали!
— Вика, сними плащ. Блины остынут.
— Какие блины?! — Она ударила по двери ещё раз, и холодильник вздрогнул. — Вы эти деньги Кате обещали!
Я перекинула полотенце на ладонь и разгладила его. Так я разглаживала ткань на раскройном столе тридцать четыре года, когда клиентка визжала про неправильную мерку. Руки знали, что делать, а голова у меня была холодная.
— Кате дам. А без холодильника мне никак, Вика.
— Никак! — Вика засмеялась тонко, почти взвизгнула. — У вас был холодильник! Нормальный, рабочий! Стоял, гудел! Вы мне зачем цирк устраиваете? Вам что, мало было?
— Был, — сказала я.
Только это и сказала. За стеной у соседей бубнил телевизор, на плите шипела вода. Я ждала, что Вика услышит себя. Она услышала что-то другое, потому что взгляд у неё дрогнул и ушёл от меня к окну.
Катя поставила кружку на подоконник. Тихо, но фарфор о крашеную доску стукнул так, что мы обе повернулись. Чай она так и не отпила. Смотрела Катя не на меня, а на мать, и лицо у неё стало белое, как плёнка на дверце.
— Мам, — сказала она.
Вика медленно убрала ладонь. На плёнке остался влажный отпечаток. Катя глубоко вдохнула.
— Мам, её холодильник ты ж бабе Тамаре на дачу увезла.
Катя сказала это тихо, глядя мимо меня и мимо дверцы, прямо матери в лицо. Вика постояла так секунду. Потом коротко рассмеялась, как смеются, когда хотят, чтобы это оказалось шуткой.
— Ты о чём? Какой холодильник?
— Бабушкин. И стиралку тоже. В августе, на «Газели». Я сама с водителем их в кузов грузила.
— Я взяла на время! — Вика повернулась ко мне, плащ на ней натянулся. — У мамы в Шебекино «Бирюса» сгорела в июле, и стирать ей негде, ты же знаешь, что она больная. А у вас всё равно стояло! Простаивало! Осенью бы вернули!
— Я лежала в больнице, Вика. Под капельницей.
— Вам нельзя было нервничать. Врач сказал: покой.
— Врач сказал, чтобы мне не носили жирного. А про холодильник он не знал.
Катя стояла у окна, вцепившись в подоконник за спиной. Она заговорила снова, и голос у неё сломался на второй фразе, как у маленькой.
— Мам, ты мне сказала: бабушка в курсе, бабушка разрешила. Я поэтому и грузила. Потом в сентябре пришла к ней за конспектами, а у неё в ванне таз. Я спросила: ба, где машинка? Она сказала: сломалась. И я поняла, что не сломалась. Я только спросить тебя побоялась.
— Катюш, ты ни в чём не виновата, — сказала я.
— Я грузила, — сказала Катя. — Своими руками.
Я протянула ей полотенце, и она не взяла, просто стояла.
Вика села на табурет прямо в плаще и уставилась на клеёнку.
— Вы могли сказать, — наконец произнесла она. — Хоть кому. Сергею.
— Могла. Я ждала, что ты скажешь сама. Мне не жалко, Вика. Если б ты позвонила и попросила, я бы сказала: бери. Матери твоей я бы ещё и свои банки отдала. Мне важно было, чтобы спросили.
— Я думала, вам всё равно.
— Нет. Не всё равно.
Вика закрыла лицо рукой, и я увидела, что рука у неё дрожит, а на одном длинном ногте скол. Ей было тридцать восемь, и мне на секунду стало её жалко. Только на секунду.
— Мама бы вернула, — сказала Вика.
— Когда?
Она не ответила.
В коридоре она долго не могла попасть рукой в карман плаща. Остановилась на пороге и обернулась не ко мне, а к дочери.
— Идёшь?
— Я у бабушки останусь, — сказала Катя. — Мы посуду помоем.
Замок щёлкнул, и на площадке затихли шаги. Катя убрала со стола третью чашку и вымыла её сама, до скрипа.
Сергей приехал в пятницу вечером, в субботу с утра поехал в Шебекино. Катя поехала с ним. Тамара Ивановна встретила зятя на крыльце в халате, со сложенными руками, и хотела сказать, что она ни при чём, что Викуша привезла, а она не просила. Он не дал. Они с водителем втащили холодильник обратно в кузов, потом стиралку, а к вечеру Сергей уже стоял у меня на кухне с конвертом.
— Я продал, мам. Мужик из Старого Оскола забрал за семьдесят тысяч. Вот. Это твои.
Я пересчитала при нём. Он стоял и ждал, как мальчишка у доски.
— Сходится, — сказала я. — Кате сто тысяч отдам в мае, как обещала. Это пусть лежит отдельно.
Он положил конверт на подоконник, где стояла Катина кружка, и присел на корточки у нового холодильника, как присаживаются рядом с больной собакой. Постучал по дверце. Спросил, хорошо ли гудит.
— Гудит, — сказала я.
Вика две недели не звонила. Я тоже не звонила. Сергей ходил между нами, как человек, который переносит воду в решете, и ничего не говорил. Катя приходила ко мне по средам и пятницам, ела блины, учила биологию и не упоминала ни мать, ни дачу, ни Шебекино.
В начале декабря Вика позвонила в дверь. Без плаща, в старой куртке, с пакетом. В пакете была банка домашней сметаны.
— От мамы, — сказала она. — Она тоже извиняется. Сама не решается.
— Проходи, — сказала я.
Мы пили чай с Катиными блинами. Вика ни разу не подняла глаз от чашки. Когда уходила, остановилась в дверях и сказала в сторону лестницы:
— Я правда думала, что вам всё равно.
Я ничего не ответила. Закрыла дверь и пошла на кухню. В этот раз полотенце лежало ровно.
Платье для Кати я сшила сама. Три вечера выкраивала, на четвёртый сметала, а по ночам доделывала подол. Светлая тафта цвета топлёного молока, длина до колена, рукав три четверти. Катя приходила на примерки и стояла на табуретке, а я ползала рядом с булавками во рту. «Ба, как в ателье», — сказала она.
Выпускной был в июне. В зал Вика пришла с цветами и села рядом со мной, на последний ряд. Мы с ней молчали, но сидели локоть к локтю, и когда Катя вышла получать аттестат, Вика взяла меня за руку и не отпускала до самых аплодисментов.
Фотографию с выпускного Катя распечатала и повесила на мой новый холодильник магнитом. Магнит ей подарила я, в форме швейной машинки. Хорошо держит, не падает. Когда я открываю холодильник утром, она смотрит на меня с дверцы, в платье цвета топлёного молока, и немного щурится от вспышки.

