Шестьсот сорок тысяч на машину?! Ты ж водить не умеешь!
Роман шёл ко мне через весь пустырь напрямик, по целине, а не по колеям. Чёрная куртка нараспашку, вязаная шапка скомкана в кулаке, и этой шапкой он тыкал в мою машину, как другие тычут пальцем. Пар валил у него изо рта клубами. Было девять утра, воскресенье, мороз под двадцать, и на всём пустыре стояли только мы, оранжевые конусы да ряд голых берёз вдоль дороги.
Я стояла у открытой водительской двери. Мотор я не глушила: красный хэтчбек грелся, из выхлопной трубы тянулся белый дымок. В перчатке у меня был ключ, один, без брелока. По ту сторону машины над крышей торчала голубая щётка для снега и серая куртка. Лёша, мой внук, замер там, как заяц на дороге, и смотрел только на отца.
Меня зовут Нина Васильевна, мне шестьдесят шесть. Живу я в частном доме на самой окраине Новосибирска, за забором сразу лес. Дом строил Виктор, мой муж. Два года назад он умер, и я осталась в нём одна. Автобус до города ходит дважды в день, в семь сорок и в четыре.
Но хуже другое: раз в месяц надо в областную больницу, к кардиологу, сорок минут в одну сторону. Приёмные дни я обводила красным на аптечном календаре и просила сына об одном: свозить меня. Раз в месяц. У Романа своя машина и свободный график.
Что он ответил, я помню до последнего слова. Ему я этого не повторяла. Он и сам помнил.
Почти год я ездила на такси. Три тысячи в одну сторону, шесть с ожиданием у больницы. Я садилась сзади, держалась за ручку над дверью и думала об одном: а если бы сама? Виктор всю жизнь говорил, что у меня на руле руки сидели бы лучше, чем у него. Я отмахивалась.
В прошлом декабре Роман заехал ко мне с тортом. Сел на кухне, помешал чай и сказал, что берёт новый кроссовер, а первый взнос у него не набирается. «Мам, дай пятьсот тысяч. Они у тебя всё равно лежат. На что тебе одной?» Про такси он не спросил. Про автобус не спросил. Я ответила, что подумаю. Он принял это за «да» и до весны присылал мне ссылки на автосалоны.
В апреле я записалась в автошколу. Мне было шестьдесят пять. Сорок восемь тысяч за курс. Первый раз я экзамен не сдала: на параллельной парковке сшибла конус. Второй раз сдала. В сентябре. Права я положила на комод под иконку и два дня боялась, что их заберут.
В октябре я купила эту машину. Красный хэтчбек, подержанный, восемьдесят тысяч пробега, у женщины из Академгородка. Шестьсот сорок тысяч. Деньги наши с Виктором: мы откладывали с девяносто восьмого года, по чуть-чуть, на чёрный день. После похорон у меня лежало семьсот восемьдесят. Теперь девяносто две.
Роману я ничего не сказала. Знала: стоит заговорить, и разговор будет не обо мне, а о его взносе. А мне хотелось один раз сесть и поехать самой.
В субботу невестка Марина завезла мне банку солёных огурцов и увидела у ворот красный капот под чехлом. Позвонила мужу. В воскресенье к восьми Роман уже стоял у моей калитки. Меня дома не было. Соседка, баба Зина, махнула рукой в сторону леса: «Нина с утра на Лесной пустырь укатила, она по воскресеньям там». С кем, он не спросил. Ему было не до этого.
Теперь он стоял передо мной и орал, а я сжимала ключ в перчатке так, чтобы он не заметил, как дрожит рука. Голос у меня при этом вышел ровный. Я сама удивилась.
— Умею, Рома. Права в сентябре получила.
Он замолчал на секунду. Я видела, как у него ходят скулы.
— В сентябре. — Он повторил это шёпотом, потом в голос: — В сентябре! Три месяца! И мне ни слова! Я у тебя в декабре просил на взнос, а ты, значит, по пустырям на красных тачках гоняешь?
— Ты просил пятьсот тысяч. Я сказала, что подумаю.
— Подумала она! За моей спиной! На эти деньги отец…
— Эти деньги отец откладывал для меня, Рома. Чтобы мне было на что жить после него. Вот я и живу.
Он шагнул ближе, шапка в кулаке дрожала. Сорок пять лет, а глаза у него Витины.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — Он почти сорвался на хрип. — Ты не деньги потратила. Ты всем нам врала.
Тут он остановился и впервые огляделся. Оранжевые конусы стояли по линейке, на снегу тянулись следы шин, ровные восьмёрки, выезженные десятки раз одной и той же рукой. Он посмотрел на следы, потом на машину, потом через её крышу.
— А ты что здесь делаешь? — спросил он сына. — Ты же по воскресеньям до двенадцати спишь.
Лёша положил щётку на крышу. Обошёл капот и встал рядом со мной, не с отцом, а плечом к моему плечу. В апреле, в первое воскресенье, он держал мне эту дверь и говорил: «Ба, только отцу пока не говори». Полгода он молчал, и теперь я видела по его скулам, что молчать ему больше нечем. Он посмотрел на отца в упор и набрал воздуха.
— Пап, это я её учил. Ты ж возить отказался.
Лёша сказал это негромко, без нажима, и мороз донёс каждое слово до самых конусов. Роман так и стоял с поднятой шапкой, как человек, у которого посреди фразы выключили звук.
— Что значит «отказался»? — выдавил он наконец. — Когда это я отказался?
— Прошлой осенью. В пятницу. — Лёша не отводил глаз. — Я у бабушки был, картошку привёз. Она тебе позвонила и включила громкую, потому что в трубке тебя плохо слышит. Просила отвезти в областную. Один раз в месяц, пап. Ты сказал: «Мам, я тебе не такси, вызывай».
Я не стала смотреть на сына. Смотрела на конус, который кто-то из нас задел в прошлое воскресенье, и он стоял чуть набок.
— Я тогда горел с клиентом, — сказал Роман. Голос у него вдруг стал чужой, тонкий. — Я хотел перезвонить.
— Не перезвонил, — сказала я. — Два дня я ждала, потом вызвала такси. Я тебя больше и не просила, Рома. Один раз спросила, ты ответил. Второй раз спрашивать не стала.
Лёша обошёл машину, встал у моего плеча и продолжил, будто репетировал это полгода на кухне перед зеркалом. Может, так и было.
— Я в ту же субботу ей сказал: ба, давай я тебя научу. У Стаса «девятка» на механике. Она отказалась: «Мне же шестьдесят пять». Я полгода уговаривал. В апреле она пошла в автошколу, а мы с ней с тех пор сюда каждое воскресенье. В пять утра, чтоб никого не было.
Роман смотрел на сына так, будто видел его впервые.
— Полгода, — сказал он. — Ты полгода смотрел мне в глаза. За столом. На днях рождения.
— Ба просила не говорить, пока не сдаст. А потом ты бы начал кричать. Как сейчас. — Лёша пожал плечами. — Пап, ты за полгода ни разу не спросил, где я по воскресеньям. Вы с мамой думали, я сплю.
Роман открыл рот и закрыл. Потом сунул шапку в карман, достал, снова сунул. Снег вокруг его ботинок был утоптан в тёмный круг: он топтался на месте с самого начала и не замечал.
— Покажи, как ты ездишь, — сказал он мне. Не зло, глухо.
Я села за руль. Руки у меня были спокойные, это я запомнила. Выехала с места, развернулась между конусами, подъехала задом к двум крайним конусам и поставила машину в зазор с первого раза, в тот самый, на котором меня когда-то срезали. Не коснулась ни одного. Выключила мотор, вышла и положила ключ на ладонь. Роман стоял неподвижно и смотрел на конусы, которые остались стоять.
— Ты и в больницу так? — спросил он. — По трассе?
— Во вторник съездила. Сама. Приехала за двадцать минут до приёма, меня в регистратуре похвалили.
Он кивнул. Потом спросил то, чего я ждала с самого утра:
— А мой взнос?
— Не дам, Рома. Не потому что обиделась. Мне нужна страховка, зимняя резина, запас на ремонт. Девяносто две тысячи — это всё, что у меня осталось. Отец оставил их мне, а не тебе.
— Понял, — сказал он.
— Что понял?
— Ничего. Понял.
Он не попрощался. Дошёл до дороги, где стояла его машина под берёзами, сел и долго не заводил двигатель. Потом поехал медленно, будто плохо знал дорогу, хотя ехал по ней сорок пять лет.
В понедельник мне позвонила Марина. Она сказала только: «Нина Васильевна, мне Лёша вечером всё рассказал. Про то, что Рома тогда сказал. Простите меня, я не знала». Я ответила, что ей не за что. Она ответила, что есть за что, раз ей не пришло в голову спросить, как я езжу к врачу. Мы помолчали в трубку, и этого оказалось достаточно.
Роман не звонил месяц. Я не звонила тоже: думала, что звонить должен он.
В январе ударил мороз, сорок градусов, на градуснике у калитки красная линия лежала на самом дне. Я сидела с чаем у окна, когда в половине седьмого утра зазвонил телефон.
— Мам, у меня машина не заводится. Аккумулятор. Мне на объект надо к восьми. — Он помолчал. — Подвезёшь?
— Выхожу, — сказала я.
Я прогревала мотор десять минут, обмахнула снег с лобового стекла рукавицей. Роман вышел из подъезда в чёрной куртке, застёгнутой по горло, и сел рядом со мной на пассажирское место. На сиденье лежал Лёшин старый учебник по правилам дорожного движения, весь в карандашных пометках. Роман взял его на колени, подержал и не открыл.
Всю дорогу мы молчали. Я осторожно вела по накатанной колее, на светофорах включала поворотник, даже когда никого не было. Он смотрел вперёд, на мои руки, на зеркало, снова на руки. У проходной он вышел, остановился, держась за дверцу.
— Мам.
— Что?
— Хорошо ездишь.
Больше он ничего не сказал. Положил книгу обратно на сиденье и захлопнул дверь.
К кардиологу я теперь езжу сама. Учебник так и лежит на пассажирском сиденье. Я его не убираю, а Лёша иногда по воскресеньям приезжает, листает и ставит новые пометки.

