Пенсионную карту на стол! С неё Настины танцы оплачиваются!
Катя ударила ладонью по клеёнке так, что подпрыгнула сахарница. Ладонь легла рядом с моей рукой, а моя рука лежала поверх карты, и мы обе смотрели на эту карту, будто там была не пластиковая карточка, а живое существо. В другой руке у неё побрякивали ключи от машины. Она нагнулась над столом, дохнула мне в лицо мятной жвачкой и повторила тише, сквозь зубы: «Давайте. Не доводите».
Кухня у меня тесная. Старый деревянный дом на окраине Орла, печка в углу побелена, на двухконфорочной плите закипает эмалированный чайник, на окне тюлевая занавеска. Стол накрыт клеёнкой с вишнями, на блюдечке сахарница с отбитой ручкой. У печки стоят мои валенки, стоптанные, я в них хожу с ноября по март. Жёлтая лампа под потолком гудит. На улице давно стемнело. Ноябрь.
Меня зовут Людмила Сергеевна, мне шестьдесят шесть. Два года назад у меня случился гипертонический криз. Скорая приезжала дважды. После больницы Катя, моя невестка, пришла и сказала: «Давайте вашу карту, я буду платить за свет и воду, а вам пускай не думается». Я отдала. Пенсия у меня двадцать три тысячи шестьсот. Катя платила с неё коммуналку, а ещё семь тысяч в месяц отдавала в танцевальную студию, где училась её дочь, моя внучка Настя. Мне выдавала по четыре тысячи в неделю «на хлеб». Хлеб у меня выходил дорогой: на эти четыре тысячи я жила неделю, на гречке, макаронах и яйцах, потому что Катя говорила: «Вам мясо вредно».
Андрей, мой сын, дальнобойщик, месяцами в рейсе: сегодня тоже в дороге, звонит раз в три дня. Жену свою он называет «Катерина решит». Я ему ничего про деньги не говорила. Пусть отдыхает, когда приезжает.
В октябре у меня развалились сапоги. Подошва отстала так, что в луже в левый наливалась вода. Я позвонила Кате и попросила шесть тысяч из моих же денег, на зимние. Она сказала: «Денег нет, Людмила Сергеевна, там всё расписано». Я удивилась. У меня же пенсия двадцать три шестьсот, а коммуналка у меня копеечная, печка дровяная. «Расписано» на что?
На следующий день я надела валенки, дошла на автобус и поехала в банк в центре. Паспорт, кодовое слово, заявление. Девушка в окошке спросила, что случилось. Я сказала: нужна новая карта, а старую заблокируйте. Руки у меня не дрожали, хотя дома я до этого полночи репетировала, что буду говорить.
Сегодня Катя позвонила в семь. Голос у неё был такой, какого я никогда не слышала: быстрый, высокий. «Людмила Сергеевна, у меня карта не проходит! Что вы сделали?!» Я сказала, что сделала новую. Она ответила: «Сидите дома, я приеду». Приехала через двадцать минут, в верблюжьем пальто нараспашку, и не одна. С ней приехала Настя.
Настю я не видела с августа. Приезжала к яблокам, помогла собрать, посидела, уехала. Потом Катя говорила: «У неё репетиции, она не может, у неё конкурс». Я кивала. Настя вошла на кухню последней, в сером капюшоне, и сразу прижалась спиной к печке, будто ей было холодно. Она обняла себя руками. Глаз она не поднимала.
— Пенсионная карта на стол, я сказала! — Катя снова ударила по клеёнке. — Это не ваши деньги, это деньги семьи! С них Настины танцы оплачиваются! Вы понимаете, что у ребёнка конкурс? Что вы её без студии оставляете?
Я не убрала ладонь. Под ней лежала новая карта, ещё тёплая от моей руки. Чайник за спиной у Кати начал свистеть, но никто его не выключил.
— Сама оплачу. Схожу в студию и отдам, — сказала я.
— Вы? Сходите? — Катя выпрямилась и коротко засмеялась. — Да вы не знаете, где она находится! Там договор, там списание по графику, там с вами никто разговаривать не будет!
— Найду. Спрошу у людей.
— Не надо ходить! Дайте карту, и всё!
Я посмотрела на Настю. Она стояла у печки, не шевелясь. Лицо у неё стало серое, как её худи. Когда Катя крикнула про студию, Настя вздрогнула, будто её дёрнули за нитку. Губы у неё беззвучно двигались. Она смотрела то на мать, то на мою руку на карте, то на пол.
— Настя, — сказала Катя, не оборачиваясь. — Скажи бабушке. Скажи, что у тебя репетиция в субботу.
Настя оттолкнулась от печки. Сделала один шаг, потом второй, к матери, и остановилась. Дышала ртом.
— Мам, я с апреля не танцую. Ты сама велела бросить.
Настя сказала это не мне и не бабушке, а матери в затылок. Голос у неё сорвался на «сама», но дальше она договорила ровно, как учат стихи.
Катя не повернулась. Только плечи у неё чуть поднялись, как будто под воротник дунуло.
— Что ты несёшь? — спросила она. — Какой апрель?
— В апреле ты сказала: «Хватит, дорого». Помнишь? В машине, у студии. Сказала, чтобы я бабушке не говорила. Чтоб она не расстраивалась.
— Я сказала «на время»! Ты не так поняла!
— Ты семь месяцев говорила «на время». Каждый вторник говорила, что у меня репетиция, и я шла к Алёне, и мы сидели у неё на кухне до восьми. А потом ты звонила папе и говорила, что платишь за студию семь тысяч. Я слышала. Я сидела в коридоре.
Катя повернулась. Лицо у неё было уже не красное, а какое-то мучнистое. Рука с ключами повисла вдоль пальто. Я смотрела на неё и впервые видела, как она ищет, что сказать, и ничего не находит.
Я стала считать в уме. Апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь. Семь раз по семь. Сорок девять тысяч.
— Это на репетитора, — наконец сказала Катя. — По математике. Ты же сама говорила, что тебе нужен.
— У меня нет репетитора, мам.
— Это на другое было! На общие расходы! Я одна тут тяну всё, Андрей по полгода в рейсах, кому я должна отчитываться, ей?
— В мае ты купила сумку, — сказала Настя. — Я видела чек. Он лежал в прихожей.
Чайник на плите уже кричал на всю кухню. Никто не двигался. Я подумала, что вот так, наверное, и бывает, когда в доме что-то рушится: все стоят и слушают, как закипает вода.
Настя первая дошла до плиты, повернула ручку, и свист оборвался. В кухне стало так тихо, что слышно было, как в печной трубе дует ветер.
Я взяла карту со стола. Не спеша, как берут очки, чтобы что-то прочитать. Опустила в карман вязаной жилетки и застегнула пуговицу. Катя проводила её глазами и дёрнулась рукой, но не коснулась.
— Людмила Сергеевна, — сказала она. — Давайте я объясню.
— Объясни, Катя. Только сначала сапоги.
— Какие сапоги?
— Мои. Которые я просила шесть тысяч. Ты сказала: денег нет.
Катя открыла рот и закрыла.
Настя разлила чай в три чашки. Руки у неё ходили так, что носик чайника стучал о края. Мне она налила первой. Потом посмотрела на мать, постояла и налила ей тоже.
— Я папе сама скажу, — сказала она. — Когда вернётся. Если ты не скажешь.
— Настя…
— Я бабушке врала семь месяцев. Мне стыдно. Я больше не хочу.
Я хотела встать и обнять её, но с моим давлением резко вставать нельзя. Я протянула ей руку через стол, и она подошла, встала рядом, а я сидела и держала её за ладонь, холодную, потную. Катя села на табуретку напротив и положила ключи на клеёнку. Чай она не пила.
Они уехали в девять. Катя ни слова не сказала. Но когда Настя вышла к машине, она на секунду задержалась на пороге, и мне показалось, что она хочет что-то сказать. Не сказала.
Андрей вернулся из рейса через девять дней. Настя сказала ему сама, в тот же вечер, как он вошёл в дом: у себя в комнате, при закрытой двери. Он приехал ко мне на следующий день, серый от дороги, с красными глазами. Сел на кухне, на то же место, где Катя била по клеёнке.
— Мам, почему ты мне не сказала про сапоги?
— Тебя дома не было.
Он помолчал. Потом достал телефон, набрал Кате, не включая громкую связь, и сказал только: «Переводи». Она перевела в тот же вечер, двумя платежами: двадцать пять тысяч и двадцать четыре. Я проверила в приложении, которое Настя поставила мне на телефон. Оно показало «Поступило» и сумму. Больше Катя не звонила. Один раз приехала с мандаринами, постояла в сенях, отдала пакет и уехала.
Карта осталась у меня. Деньги я теперь снимаю сама, в магазин хожу пешком, дойти недалеко. Первую пенсию на новой карте я получила в декабре, сняла пять восемьсот и купила сапоги на меху. Те самые, которые просила. Поставила их у печки рядом с валенками. Валенки пока не выбрасываю, рука не поднимается.
Настя приезжает по субботам. Печёт со мной оладьи, ест их прямо со сковородки, обжигаясь. Рассказывает про школу, про Алёну, про бассейн, куда записалась и ходит уже на свои. А про танцы мы с ней больше не говорим. Только однажды она сама включила на телефоне музыку, привстала посреди кухни и сделала два шага, а потом села обратно и сказала: «Ба, ты же никому не скажешь?»
Я сказала, что не скажу.

