Триста девяносто тысяч на сустав?! Тебе семьдесят два, мама!
Олег тряс перед моим лицом пластиковой папкой, а в другом кулаке у него звенели ключи от машины. Папку он выдернул с кровати, где она лежала поверх собранной сумки: направление, договор с клиникой, квитанция. Выдернул так, что листы внутри перекосились. Я стояла возле кровати, опираясь на вторую трость. Первая висела на спинке, и дотянуться до неё мне было нечем.
Комната у меня одна, она же спальня, на Бежице, в хрущёвке. Узкая кровать, заправленная накануне до последней складки. На стене красно-бордовый ковёр, как в моём детстве. На табуретке стакан воды и лампа с бахромой на абажуре, горит тёплым. Шторы задёрнуты. Клетчатая челночная сумка собрана с обеда: халат, носки, зарядка, тапки на резиновой подошве, которые я проверила дважды.
Меня зовут Галина Петровна. Мне семьдесят два, с девятнадцатого года я вдова. Николай умер в ноябре, а гараж его стоял пустой до июня: я продала его соседу за сто пятьдесят тысяч. Ещё двести сорок я собирала шесть лет с пенсии, по три тысячи триста в месяц, в конверте за иконой. Вышло ровно триста девяносто. Столько стоит операция по замене сустава в платной клинике, в нашем Брянске, а по квоте очередь подходила только на двадцать восьмой год.
В клинике меня смотрела молодая врач, посмотрела снимки, покрутила мне ногу и сказала: «Кость у вас хорошая, всё получится». Это «всё получится» я потом неделю носила в голове, как конфету в кармане. А до этого я посчитала: в двадцать восьмом мне будет семьдесят четыре. Три раза прошлой зимой я сидела на ступеньках у подъезда и ждала, пока кто-нибудь пройдёт мимо и подаст руку. Тазобедренный сустав болит так, будто в бедро вбили гвоздь, а потом его всё время поворачивают. Без трости я до подъезда уже не доходила. Мне оставалось только сидеть дома или решиться.
Олег мой сын, ему сорок семь, он таксист. Машина у него старая, из-под колёс уже сыплется. Два года он просил у меня деньги «на первый взнос за новую», каждое воскресенье начинал одним и тем же: «Мам, ну куда тебе столько? Ты же всё равно не тратишь». Я отвечала, что у меня операция. Он говорил: «Это ты так считаешь».
Сегодня он приехал без звонка, часов в семь, в рабочей флисовой куртке, пахнущей бензином. Сказал: «Поговорим как взрослые». Я сказала, что завтра в восемь за мной приедут, клиника ждёт. Он ответил: «Отмени». Я сказала, что не отменю. Тогда он увидел папку на кровати.
— Ты в своём уме? — кричал он теперь, и голос у него срывался на высокие ноты, как у мальчишки. — В семьдесят два года ложиться под нож! А если не проснёшься? А если реабилитация? Ты что, ещё двадцать лет жить собралась?
Миша открыл дверь своим ключом минут через десять после отца. Мише девятнадцать, он сын Олега, мой внук, ключ у него с детства. Он вошёл в комнату, увидел отца, увидел папку у него в руке, молча взял с кровати сумку, чтобы утром не искать, и остался стоять у двери.
— Это не лечение, это деньги на ветер, — продолжал Олег. — Откуда у тебя вообще эти триста девяносто? Я тебя просил в долг, а ты…
— Семьдесят два. И в магазин я хочу ходить сама.
Олег осёкся. Я сказала это не громко, ровно, и сама удивилась. Обе руки лежали на трости, и они не дрожали. Тридцать лет я старалась в разговорах с сыном ничего не говорить поперёк, а тут не получилось.
Миша стоял неподвижно. Ручки сумки он сжимал так, что побелели пальцы. Весь последний месяц он смотрел на отца странно. С августа он приезжал по воскресеньям, а в эти недели стал приходить ещё и по средам и однажды спросил: «Ба, а можно я у тебя ночевать буду, пока ты в больнице?» Я думала, ему надоело общежитие. Когда отец при мне заговаривал про деньги, внук отходил к окну и глядел на двор так, как глядят на дверь, за которую боятся шагнуть.
— Ты слышишь меня, мама? — Олег шагнул к кровати. — Я с тобой разговариваю!
Миша медленно опустил сумку на пол. Выпрямился. Посмотрел на отца, потом на меня, потом снова на отца. Я увидела, как у него дёрнулся кадык. Так у него дёргалось всегда, когда он пытался не заплакать, ещё на дедовых похоронах.
— Пап, — сказал Миша.
— Пап, а в машине ты говорил: ей недолго, квартира наша.
Он сказал это тихо, глядя отцу прямо в лицо. Ключи в кулаке у Олега перестали звенеть.
— В какой машине? — спросил Олег.
— В твоей. Месяц назад, когда ты меня вёз с вокзала. Ты ещё заправиться заехал. Ты сказал: «Бабке недолго, квартира и так наша, нечего деньги в сустав закапывать». Про неё. Про живую.
— Я пошутил.
— Ты не шутил. Ты потом ещё сказал: «Поможешь уговорить, поделим по-честному».
Я слушала, и мне было странно спокойно. Как будто кто-то выключил радио, которое много лет играло на кухне, а я привыкла и не замечала, пока оно не замолчало.
— Мам, — Олег повернулся ко мне. Лицо у него стало красное, потом белое. — Он перепутал. Он про что-то другое. Мам, ну ты же меня знаешь.
— Знаю, — сказала я. — Положи папку, Олег.
Рука с папкой у него пошла вниз, как будто на неё положили кирпич. Я взяла папку из его пальцев. Он даже не сопротивлялся. Листы внутри были помяты, на договоре осталась его потная ладонь. Я прижала папку к груди, и опираться стало труднее, но я постояла.
— Я месяц не знал, как тебе сказать, ба, — сказал Миша. Голос у него дрожал, но он не отводил глаз. — Думал, скажу после операции. Думал, вдруг ты передумаешь и из-за меня. А сегодня он приехал, и я понял, что нельзя ждать.
— Поэтому ты просился ночевать? — спросила я.
— Ну да.
Я хотела сказать, что ничего бы не передумала. Не сказала: он и так знал.
— Миша, — Олег шагнул к сыну и потянул руку к его плечу. — Что ты мелешь? Квартира всё равно потом твоя. Ты что, не понял? Это же для тебя.
— Мне такая не нужна, пап.
Олег посмотрел на нас обоих. На меня, на Мишу, на сумку на полу, на трость на спинке кровати. Челюсть у него дёрнулась. Он ещё секунду постоял, как человек, который ищет в карманах ключи, а ключи у него в руке.
— Ну и сидите, — сказал он. — Режьте её, пожалуйста. Потом не звоните.
Дверь захлопнулась так, что ковёр на стене качнулся. Через минуту во дворе завелась машина, чихнула и уехала. Я слышала, как она ушла со двора, и только тогда села на кровать.
Миша поставил чайник. Руки у него ходили ходуном, и крышку он уронил на пол. Я сказала, что ничего, помоем. Он сидел напротив меня на табуретке, вертел в пальцах ключ от моей квартиры и смотрел в стакан.
— Ба, прости.
— Ты за что?
— Что не сказал раньше.
— Миша, — сказала я. — Я знала, что он так думает. Просто вслух при мне не говорили.
Ночью я не спала. Миша достал из-за шкафа раскладушку, лёг у меня в ногах и сразу заснул, как засыпают молодые, после тяжёлого дня. Я слушала, как он дышит, и считала собственные удары в бедре. Страшно мне не было. Было пусто и ясно.
Утром он вызвал такси не из той службы, где работает отец, а из другой, дальней. Объяснил в машине: «Чтоб не встретить его». Я промолчала. Водитель помог мне выйти, и Миша понёс сумку.
В клинике меня положили в двухместную палату. Подписала я всё сама, своей рукой, а Миша стоял сзади и читал через плечо, потому что я забыла очки. Операция шла четыре часа. Когда я открыла глаза, он сидел у кровати с бутербродом в одной руке и телефоном в другой и не ел.
Хирург, высокий, усталый, сказал: «Всё по плану». Я переспросила, нет ли подвоха. Он улыбнулся: «Галина Петровна, вы же сами хотели ходить».
На второй день меня подняли с ходунками. На пятый я прошла по коридору до окна. Миша шёл рядом и держал за локоть, как держат полную чашку.
Месяц он жил у меня. Мерил мне шаги от кровати до входной двери и обратно: десять туда, десять сюда. Когда я прошла двадцать раз подряд без остановки, он ушёл на кухню и там долго мыл одну и ту же чашку.
Олег не звонил. Ни разу. Я не искала его, и от этого мне было больнее, чем если бы он кричал. Но боль была тихая, не та, что в суставе. С такой живут.
В феврале он пришёл. Позвонил в дверь, и я сама открыла, без трости, держась за стенку. Он стоял на коврике в куртке, ни на меня, ни в квартиру не смотрел. Поставил в прихожей пакет: молоко, хлеб, курица, творог. Развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Я постояла в дверях. Потом занесла пакет на кухню и выложила продукты в холодильник, по одному, на свои места.
В апреле я дошла до рынка. Сама, без Миши, четыреста метров, за рассадой. Купила помидоры, два лотка, и перцы. Продавщица спросила, не тяжело ли будет нести. Я ответила, что донесу.
Трость теперь висит у двери на гвозде, рядом с ключами. Иногда, уходя, я трогаю её рукой, просто чтобы проверить, что она на месте.

