Где миллион с папиной пенсии?! Половина Игорю положена!
Вика кричала через весь стол, перегнувшись над кутьёй так, что кружевной платок на её плечах чуть не лёг в стеклянную миску. Чёрное платье по фигуре, золотые кольца в ушах, волосы выпрямлены и осветлены. Палец, которым она в меня тыкала, остановился в двух ладонях от моей тарелки. Я сидела во главе стола, на Серёжином месте, и не шевелилась. Руки лежали на белой скатерти одна на другой.
Шёл сороковой день. Начало декабря, за сетчатыми шторами в Тюмени стоял белый морозный свет. На столе всё, как положено: кутья, блины, кисель в кувшине, солёные грибы. Перед пустым стулом стояла Серёжина рюмка водки, накрытая ломтиком чёрного хлеба. Тонкая церковная свеча прогорела наполовину. Зеркало на серванте я завесила чёрной тканью в день похорон и с тех пор не открывала. Соседки и Серёжины сослуживцы ушли, как только допили кисель. Мы остались втроём.
Игорь сидел рядом с женой. Мой сын, сорок семь лет, плешь, как у отца, тёмная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. В руках он вертел старый коричневый бумажник. Вертел, вертел, будто хотел выжать из него воду.
Меня зовут Тамара Ивановна, мне семьдесят два. С Сергеем мы прожили сорок девять лет. Три года назад, осенью, у него случился инсульт. Правая сторона отнялась, а речь осталась только в глазах. Из больницы его выписали через месяц и сказали: лежачий, ухаживайте дома. Ухаживала я. Переворачивала каждые три часа, кормила с ложки, меняла бельё, читала вслух газету, которую он уже не мог держать.
В первую же неделю после выписки Игорь сел напротив меня на кухне и сказал: «Мам, ты с отцом на руках по аптекам не набегаешься. Давай мне его карту, я буду лекарства заказывать и квартплату вносить с телефона». Я отдала. Пин-код Сергей когда-то записал мне на отрывном календаре, я переписала его сыну на бумажку. У меня пенсия девятнадцать тысяч, у Сергея двадцать восемь четыреста, мы никогда не делили. Мне тогда было не до банков: я слушала, дышит ли он.
Квартплату я платила сама, наличными, в кассе. Аптеку тоже. Матрас от пролежней вышел в шесть восемьсот. Памперсы раз в две недели. Мази, уколы, таблетки от давления. Всё это шло с моих девятнадцати. Я записывала каждую покупку в школьную тетрадь в клетку по складской привычке: тридцать четыре года кладовщицей отчитывалась за каждую коробку.
Игорь приезжал по субботам и совал мне в карман халата конверт. «На хлеб, мам». Три тысячи, чаще четыре, иногда пять. Я говорила спасибо. О карте не спрашивала. Он мой единственный сын, а Сергей лежал за стеной при открытой двери, мы её не закрывали, чтобы я слышала, если он позовёт. Выяснять про деньги при нём я не могла. Один раз он глазами спросил: Игорь платит? Я кивнула. Он закрыл глаза.
Невестка наша вежливая, приходила с тортом. Но за три года ни разу не спросила, чем Серёже помочь. Зато на Пасху, за пирогом, она сказала, не глядя на меня: «Вы небось с папиной пенсии себе на чёрный день откладываете. Мы же понимаем». Я ответила про лекарства. Она кивнула: «Ну да, ну да». Эти «ну да, ну да» я запомнила.
Сергей умер в октябре, в шесть утра, во сне.
После похорон Вика по пять раз в день писала Игорю, и он выходил с телефоном в коридор. На девятый день она поймала меня на кухне и спросила, куда теперь пойдёт папина пенсия. Я сказала: «После сорока дней». Она сказала: «Мы подождём». Я приняла это за чуткость.
В этот вечер, когда мы остались втроём, она достала телефон и открыла калькулятор.
— Двадцать восемь четыреста на тридцать шесть месяцев, — сказала она. — Миллион двадцать две тысячи. Вы вдова, пол-миллиона ваши. Остальное Игорю как наследнику. Это закон, я узнавала.
— Вика, не надо, — тихо сказал Игорь.
— Молчи. Ты у матери просить не умеешь, я за тебя спрошу. — Она развернулась ко мне. — Где деньги, Тамара Ивановна? Сорок дней прошло. Вы сказали: после сорока дней.
Я посмотрела на кутью. На ней, как положено, лежали три изюмины крестом. И ответила, не повышая голоса:
— Какой миллион? Его карта три года у Игоря.
Вика засмеялась. Коротко, зло.
— У Игоря! Конечно. Игорь мне каждое воскресенье докладывал, что отцовское отвозит вам до копейки. Он на ногах с утра до ночи. Не клевещите на сына, Тамара Ивановна.
Игорь перестал вертеть бумажник. Я видела это краем глаза: руки замерли. Большой палец нашёл язычок молнии. Молния была тугая, заедала, он дёрнул её дважды. Вика ещё говорила про сына, про то, как он выматывается, а я смотрела, как он достаёт из бумажника что-то плоское, и белая скатерть под его рукой была ровная и очень чистая.
Он положил это на скатерть. Тёмную карту без рисунка, с белой царапиной поперёк. Я три года её не видела. Карта легла между блюдцем с блинами и стеклянной миской, и свеча качнулась.
— Вик… карта у меня. Мы с неё жили.
Игорь сказал это в стол. Не ей и не мне. Голос у него сел, как у мальчишки после ангины.
Вика не двинулась. Палец, которым она в меня тыкала, так и остался вытянутым. Потом она медленно убрала руку и спрятала её под кружевной платок.
— Что значит «жили»? — спросила она. — Ты говорил, что отвозишь всё маме.
— Говорил.
— Каждое воскресенье говорил!
— Знаю.
— Значит, я три года ела на мамины деньги, — сказала Вика. Она уже не кричала. Говорила, будто читала вслух чужое письмо. — А ей на Пасху про чёрный день…
Я молчала. Напротив стояла Серёжина рюмка с кусочком хлеба, и я смотрела на неё, чтобы не смотреть на сына.
Игорь заговорил и вывалил всё сразу, как мешок с картошкой. Через месяц после отцовского инсульта на заводе перевели на четырёхдневку. Зарплата упала с сорока одной тысячи до двадцати трёх. Ипотека двадцать четыре пятьсот в месяц. Вике он не сказал: у неё как раз в клинике сократили ставку, и он не хотел, чтобы дома стало тяжело ещё и от этого.
— В первый раз я снял двенадцать тысяч, — сказал он. — На ипотеку. Думал, с премии верну. Премии не было.
— А потом?
— Потом снимал, когда не хватало. А тебе сказал, что отцовские деньги лежат у мамы. Чтобы ты не спрашивала, откуда у нас на всё хватает.
— На всё, — повторила Вика.
Она стала считать вслух, загибая пальцы с длинными ногтями. Ипотека. Её зубы, шестьдесят четыре тысячи за коронки, «Игорь подработал». Резина на машину. Анапа в августе, две недели, с фотографиями моря, которые она выкладывала каждый вечер. Пальцы кончились на третьем, а она всё считала.
— Я в этой Анапе загорала, — сказала она. — А вы тут в это время…
Она повернулась ко мне. Впервые за три года посмотрела по-настоящему.
— А вы? Вы знали?
— Знала, что карта у него. Куда она уходит, не спрашивала.
— Почему?
— Он мой сын. И Сергей лежал за стенкой и слышал каждое слово.
Я встала, подошла к серванту и достала из нижнего ящика школьную тетрадь в клетку. Положила её рядом с картой. Вика открыла её не сразу.
В тетради всё было по числам. Матрас от пролежней, шесть восемьсот. Памперсы по тысяче четыреста, дважды в месяц. Мазь, уколы, таблетки. Внизу каждой страницы итог, подчёркнутый линейкой. За тридцать шесть месяцев шестьсот двенадцать тысяч, и всё из моих девятнадцати. На последней странице отдельным столбиком конверты по субботам: сто сорок четыре тысячи за три года.
Вика читала долго. Страницы шелестели, в комнате слышно было только свечу. На одиннадцатой странице она закрыла тетрадь ладонью, как закрывают рот.
— Мам, я верну, — сказал Игорь.
— Верни, — сказала я. — Только сначала ей скажи, куда шло каждое снятие. Не мне, она сидит тут. Я свои записи вела, ты веди свои.
— Сядь, — сказала я. — Ешь блин. Сороковины.
Вика встала из-за стола первой. Взяла сумку и пальто в прихожей. Дверь она не хлопнула, закрыла тихо, и это было хуже. Игорь за ней не пошёл. Он просидел над блином минут десять и ни разу не поднял вилку.
Через неделю Вика приехала одна, в субботу, без звонка. Достала из сумки белый конверт.
— Здесь сто пятьдесят тысяч. Мои отпускные. Не папины и не Игоревы, мои. Возьмите.
— Мне не нужно.
— Нужно не вам, а мне. Иначе не усну.
Я взяла. С тех пор она переводит мне по десять тысяч в первых числах каждого месяца. В сообщении пишет «на лекарства». Лекарства мне теперь нужны другие, свои, но я не поправляю.
Игорь после того вечера месяц ходил ко мне как чужой. Потом стал приезжать по субботам с инструментами и чинить то, о чём я просила годами: дверцу серванта, кран на кухне, ручку в ванной. Про карту мы с ним не говорили. Ни разу. В январе он перевёл мне двадцать тысяч, один раз, без слов. Я не стала считать, сколько ещё.
Карту я забрала. Позвонила в банк, назвала номер свидетельства о смерти. Женщина на линии сказала «примите соболезнования» и спросила, нужен ли остаток. Остаток был сто сорок рублей.
Теперь карта лежит в верхнем ящике серванта, рядом с Серёжиными очками, у которых дужка перемотана синей изолентой. Иногда я достаю очки и протираю краем платка. Карту не трогаю.

