Ключи от его однушки на стол! Я жена — всё моё!
Людмила Сергеевна стояла перед раскрытым шкафом, в котором висели одни пустые плечики, и совала мне под нос ладонь, открытую, как у нищего на паперти. Только нищие просят тихо. Под левой рукой она сжимала большую чёрную сумку, прижимая её к боку, будто у неё могли отнять и сумку.
Папину однушку я знала до последнего винтика: панельная девятиэтажка в Красноармейском районе Волгограда, четвёртый этаж. В середине декабря за окном висела мокрая серая крупа, а в комнате горела жёлтая лампа. Папины костюмы и рубашки лежали на диване стопками. На полу стояли полураскрытые картонные коробки и рулон мусорных мешков. На подоконнике, как всегда, стоял его старый радиоприёмник с отломанной антенной. На крючке в прихожей так и висело его зимнее пальто. Я не смогла его снять.
Меня зовут Анна, мне тридцать семь. Папа, Николай, умер в ноябре, в шестьдесят восемь, от сердца. Мама умерла, когда мне было девять, и папа женился через два года. Алина родилась, когда мне исполнилось тринадцать. Я водила её в садик, в красных колготках и с рюкзаком больше неё самой. Сестрой она мне была всегда, это никогда не было вопросом.
С Людмилой Сергеевной мы жили, как живут соседи по лестничной клетке: здороваемся, про деньги не говорим. Но два года назад папа собрал сумку и переехал в эту однушку, которую оставил за собой ещё до второго брака. Сказал мне по телефону: «Аня, мне нужен покой».
Трёшку, купленную в браке, он оставил жене и младшей дочери. Это решение в доме никто не оспаривал. Здесь, на Тулака, он жил один, а я ездила к нему три раза в неделю: суп, лекарства, платёжки, давление. Ключ он мне отдал в первую же неделю. Один, на красной ленточке, чтоб не терялся. Сказал: «Больше не делал, Анечка. Береги».
Позапрошлой весной я возила его к нотариусу на Мира. В коридоре он просидел сорок минут с палочкой между колен. В кабинете сам продиктовал: однушка Анне, трёшка жене и младшей дочери. Вышел довольный, как человек, который отдал долг. Копию завещания спрятал в синий конверт и убрал в ящик письменного стола. «Если что — знаешь, где».
В день похорон Людмила Сергеевна приехала сюда с Алиной за костюмом: я сама открыла им дверь. Она ходила по комнатам минут двадцать. Я стояла в прихожей и, кажется, на секунду отвернулась к окну. Потом, когда я пошла искать конверт, ящик письменного стола оказался пуст. Совсем. Ни конверта, ни его паспорта, ни пенсионного удостоверения.
Через девять дней, на поминках, Людмила Сергеевна наклонилась ко мне над тарелкой с кутьёй и сказала вполголоса, что никакого завещания нет, она всё обыскала. Однушка по закону принадлежит ей, жене. И чтобы я не вздумала там ничего трогать.
Я растерялась. К нотариусу можно было пойти в любой день, но в горе люди по конторам не бегают. Я решила дождаться сорока дней. Они ещё не наступили, а она приехала сама. Без звонка. С Алиной.
Алина стояла у дивана, в большой серой толстовке с капюшоном, с хвостом из светло-коричневых волос. В руках держала папин вязаный свитер, тот, бордово-серый, с оленями, и складывала его пополам, потом снова разворачивала. Она так и не подняла на меня глаза с самого порога.
— Я с тобой не шучу, Аня! — Людмила Сергеевна шагнула ко мне. Чёрный траурный платок съехал у неё на плечи. — Я с ним двадцать шесть лет прожила! Двадцать шесть! А ты приходила супчик варить! Давай ключ! Я жена, мне полагается! Я тут хозяйка!
Я держала ключ на красной ленточке и чувствовала, как зубчики врезаются в ладонь. Начала закрывать кулак. Медленно, чтобы она видела.
— Жена. А однушку папа мне завещал. Я с ним ездила.
— Куда ты ездила?!
— К нотариусу. На Мира. Сидела в коридоре, пока он диктовал.
Людмила Сергеевна на секунду замолчала. Не от смущения: она прикидывала, что я знаю. Потом шагнула ближе. От неё пахло валокордином и чужими духами, тяжёлыми, с ванилью.
— Покажи бумагу. Где она? Нет бумаги. Была бы, я бы нашла.
— Значит, искала, — сказала я.
Она осеклась. Рука с сумкой на боку дёрнулась вперёд и сжалась крепче. Костяшки побелели. На лбу над бровью выступила испарина, хотя в квартире было прохладно.
А потом я увидела Алину. Свитер у неё в руках опустился, как флаг. Она смотрела не на меня и не на мать. Она смотрела на сумку.
Людмила Сергеевна заметила этот взгляд раньше, чем я. Повернула голову. Рот у неё приоткрылся.
— Алина, — сказала она. — Не смей.
Алина шагнула к дивану и оставила свитер на стопке рубашек. Подняла голову. У неё дрожали губы, как у девочки в красных колготках, которая впервые собралась сказать правду взрослым.
— Мам, отдай ей конверт. Он у тебя в сумке.
Алина сказала это ровно, почти шёпотом. Но в пустой квартире, где слышно было даже, как в трубе булькает вода, от этого шёпота зазвенело в ушах.
— Что ты несёшь? — Людмила Сергеевна обеими руками вцепилась в ремешки. — Какой конверт? Какой…
— Синий. Папин. Ты его в день похорон взяла. Из стола. Я стояла в дверях.
— Ты стояла и молчала.
— Я молчала, потому что боялась. — Алина сглотнула. — Месяц я его в твоей сумке вижу каждый раз, как ты её открываешь. Он там, мам. С разорванным краем, где ты открывала. Там написано «Анне», его почерком.
Людмила Сергеевна обернулась ко мне. Лицо у неё стало серое, как стены в подъезде. Но она не отпустила сумку.
— Ты с ней, — выговорила она. — Ты на её стороне. Против матери.
— Я с папой, — сказала Алина.
Больше она ничего говорить не стала. Подошла к матери вплотную, взяла сумку за ручки и потянула на себя. Людмила Сергеевна на секунду упёрлась. Потом пальцы у неё разжались сами. Не от слабости, а оттого, что все силы кончились.
Алина расстегнула молнию, не отходя от неё. Достала синий конверт, немного помятый, с оторванным уголком. Протянула мне. Руки у неё тряслись, и конверт шуршал.
Я не взяла сразу. Положила на диван, между папиных рубашек, и только тогда открыла. Внутри лежала копия завещания, заверенная печатью. Дата: позапрошлый март. «Квартиру в Волгограде завещаю дочери Анне. Квартиру в Волгограде, приобретённую в браке, завещаю жене Людмиле Сергеевне и дочери Алине». Подпись, которую я знала с детства по открыткам.
— Трёшка тебе и так осталась, — сказала я. — Вам с Алиной. Тебе было мало?
— Трёшка — это жильё, — сказала она сипло. — А однушка — деньги. Два шестьсот. Алине на ипотеку. Ей двадцать четыре, ей жить надо.
— Мне не надо, — сказала Алина. — Не так.
Людмила Сергеевна села на край дивана, прямо на папину рубашку. Заметила это, привстала, поправила рубашку ладонью, как поправляют одеяло на человеке. Я не ожидала от неё такого жеста.
— Он меня не любил, — сказала она. — Последние годы. Ты думаешь, я не видела?
Я не ответила. Мне нечего было сказать, и я не хотела сочинять.
Ключ с красной ленточки она больше не просила. Взяла сумку, поправила платок и пошла к двери. На пороге остановилась и, не оборачиваясь, сказала Алине:
— Домой поедешь сама.
Дверь закрылась без хлопка. Мы с Алиной остались вдвоём. В прихожей на крючке висело папино пальто, а на подоконнике стоял приёмник.
Алина заплакала только теперь, молча, сжав губы. Я обняла её, и свитер с оленями оказался между нами, пахнущий им, табаком и лекарствами.
— Я должна была раньше, — сказала она мне в плечо. — Через неделю после похорон. Но она бы меня выгнала.
— Не выгнала бы.
— Выгнала. Ты её не знаешь.
Нотариус в мае сказал мне то, чего я не знала. Людмила Сергеевна как нетрудоспособная пенсионерка имеет право на обязательную долю. Половину того, что причиталось бы ей по закону, если бы завещания не было. Выходило по закону одна треть, а на обязательную долю половина этой трети. От двух шестисот тысяч это четыреста тридцать тысяч с небольшим.
Я заплатила. Продала папину «Ладу Гранту», которая стояла во дворе, за триста восемьдесят, добавила пятьдесят из своих. Принесла Людмиле Сергеевне на кухню в трёшке, при нотариусе, и она расписалась, не глядя мне в лицо. Сумму пересчитала дважды.
— И всё? — спросила она.
— Всё.
На сорок дней она не пришла. На годовщину, наверное, придёт, но это уже не мне решать.
Однушку я не продала. Квартиру переписали на меня в июне. Старые вещи отвезла к тёте Гале, а папин шкаф оставила как есть. Рубашки сложила в нижний ящик, а свитер с оленями повесила на плечики. Пальто сняла с крючка только осенью, когда стало холодно, и стала носить сама. Оно мне велико.
Алина приезжает по воскресеньям. Звонит снизу в домофон, раньше времени, и поднимается пешком, потому что лифт у нас в девять утра ещё спит. Мы пьём чай на кухне, и она всегда садится так, чтобы видеть подоконник.
На подоконнике стоит приёмник. Антенну я приклеила скотчем, и он ловит одну волну, «Маяк». Мы включаем его тихо, не слушая. Просто чтобы в квартире слышался голос.
— Он любил этот шум, — говорит Алина.
— Знаю, — отвечаю я.
И подливаю ей чаю.

