Infornations.com
Истории

Мачеха подняла бокал и потребовала в подарок на свадьбу мою половину квартиры. Отец спросил её, что она сделала перед загсом

8 min read

Мачеха подняла бокал и потребовала в подарок на свадьбу мою половину квартиры. Отец спросил её, что она сделала перед загсом

Свою долю отцу подари! Полтора миллиона — нам свадебный подарок!

Людмила Сергеевна выкрикнула это с бокалом шампанского в поднятой руке, будто тост ещё не закончился, а я просто не заметила, что он уже обо мне. Она стояла над свадебным тортом с белыми кремовыми розами, в кружевной блузке цвета слоновой кости, с белым корсажем у ворота. Во второй руке у неё была синяя пластиковая папка, и эту папку она шлёпнула на скатерть прямо передо мной. В серванте тихо звякнул хрусталь.

Папа сидел рядом с ней в новом тёмно-сером костюме, великоватом в плечах. Мы выбирали его вместе, папа всё приценивался к размеру поменьше, потом махнул рукой: сойдёт. Белая бутоньерка у него съехала набок. Смотрел он не на меня и не на папку, а на жену.

Меня зовут Таня, мне тридцать восемь, я работаю медсестрой в городской больнице. Папу зовут Виктор, ему шестьдесят четыре. Сидели мы в двушке-хрущёвке в Петрозаводске, где я выросла. Три года назад не стало мамы. Свою половину квартиры она оставила мне по завещанию, и папа сам настоял: пусть будет Танина, ты у нас одна. Вторая половина его. Всего квартира стоит около трёх миллионов двухсот тысяч, моя доля — полтора миллиона шестьсот. Эти цифры я знаю не потому, что считала. Мне их последние месяцы называли вслух.

После маминых похорон папа полтора года не включал радио. Весной сосед позвал его в хор ветеранов при Доме культуры, и там он встретил Людмилу Сергеевну. Ей шестьдесят один, поёт второй голос, громко и без единой ошибки. Стала носить папе суп в банке с полотенцем на крышке. Я радовалась, правда: сама я забегала к нему раз в три дня с судочками, а тут рядом наконец был человек.

В сентябре Людмила Сергеевна перебралась к папе «помогать по хозяйству». Мамины чашки переехали с полки на антресоль: чего им пылиться. Замок на входной двери она сменила, а мне ключ от нового отдала через три недели. На каждый мой вопрос папа отвечал одинаково: «Танюш, не сейчас».

В ноябре на холодильнике под магнитом появилась распечатка: образец договора дарения доли. Я сняла её и отнесла на подоконник. Через неделю она снова висела на холодильнике, уже под другим магнитом. Людмила Сергеевна при этом мешала суп и объясняла, что квартире нужен один хозяин, чтобы потом никто ни с кем не судился.

Расписались они в декабре. Свидетелем со стороны жены был её сын Роман, ему тридцать шесть. Потом он позвал папу на крыльцо «подышать» и минуты три что-то говорил ему, наклонившись к самому уху. Папа вернулся серый, как асфальт. «Холодно, Танюш». За стол Роман не поехал: сел в машину прямо у загса, и мать его не уговаривала.

Гостей не звали: Людмила Сергеевна сказала, что устраивать оркестр во второй раз смешно. Оливье я сделала с утра, пирожки с капустой испекла в пять, перед сменой. Запечённую рыбу с картошкой привезла она, с рынка. Торт она купила в магазине: домашний, сказала, это для тех, у кого денег нет. Белые хризантемы в трёхлитровой банке принесла я. Папка с договором всё это время лежала у Людмилы Сергеевны под салфеткой, у самой тарелки, как кошелёк.

Папка раскрылась от удара. Внутри лежал распечатанный договор дарения моей доли, внизу пустая строка под подпись, к уголку скрепкой прицеплена ручка. Сверху жёлтый стикер: понедельник, десять утра, нотариус на проспекте Ленина. Не хватало только моего согласия.

— Ты же не откажешь отцу в свадебный день, — сказала она и улыбнулась. Улыбка у неё была как у продавщицы, которая уже пробила чек. — Родной дочери всё равно достанется своё, когда придёт время.

Я поняла, как это придумано. Откажу — я та, что испортила отцу свадьбу и пожалела для него полтора миллиона. Соглашусь — через год никто не вспомнит, что половина была моей. А отец сидит в костюме, с белой бутоньеркой, и молчит.

Восемнадцать лет я работаю с иглами и капельницами. Руки не дрожат, даже когда кричат над ухом. Я положила их на скатерть, одну на другую, и сказала:

— Подарю. Если папа сам меня об этом попросит.

Людмила Сергеевна перестала улыбаться.

— При чём тут папа? — сказала она. — Виктор, скажи ей. Виктор!

Папа не сказал. Она дёрнула его за рукав, новый, великоватый, и рукав съехал ещё ниже.

— Витя, ну! Мы же с тобой это обсуждали!

Папа ответил не сразу. Рука лежала возле торта, и я видела, как пальцы на скатерти медленно разжались. Потом он убрал руку со стола. Так убирают ладонь с горячей конфорки: не рывком, а осторожно, чтобы не обжечься второй раз. Повернулся к жене всем корпусом. Лицо у него стало таким, каким я видела его один раз, в приёмном покое, когда мне пришлось сказать ему про маму.

Он набрал воздуха.

Сказал он тихо. Не повышая голоса, куда-то в сторону торта, как человек, который читает вслух бумагу, давно лежавшую у него в кармане.

— Люда, а свою-то квартиру ты сыну подарила. Перед загсом.

В комнате стало слышно холодильник на кухне. Людмила Сергеевна замерла с бокалом. Он накренился, шампанское потекло по запястью на кружевную манжету, и она этого не заметила.

— Кто тебе сказал? — спросила она. Голос вышел не её, высокий.

— Роман. На крыльце, пока ты фотографировалась с цветами.

Теперь я поняла, о чём были те три минуты, после которых папа вернулся серым. Роман не выдавал мать. Он хвастался. Сказал папе, довольный, как мальчишка с хорошей отметкой: мама на прошлой неделе подарила мне свою однушку на Древлянке, так что теперь вы, Виктор, её семья. Роман думал, что это комплимент.

— Я три часа считал, — продолжил папа, глядя на жену. — Ты мне в сентябре говорила: у меня своя есть, я не нищая. Была своя, Люда. До прошлой недели.

— Рома молодой! — Людмила Сергеевна поставила бокал, и на скатерти осталось мокрое пятно. — Ему ипотеку не потянуть, мать должна помогать. Ты что, не понимаешь? Я не для себя!

— А для кого тогда эта папка?

— Для нас! Если ты умрёшь, эта… — она не посмотрела на меня, кивнула в мою сторону, как на мебель, — эта меня на лестницу выставит. Половина-то её! Мне что, к сыну проситься? Он же мне сам квартиру…

Она осеклась. Договаривать было нечего: фразу закончил за неё папа.

— Вот именно, — сказал он. — Свою ты отдала за неделю до росписи, а на нашу пришла с папкой. Танину долю на меня, меня на тебя. Как по ступенькам.

Я смотрела на синюю папку и на жёлтый стикер с понедельником. Договор был составлен чисто, и выходило, что нотариус ждёт меня в понедельник, а до понедельника оставалось два дня. Я встала.

— Пап, я пойду. Это ваш вечер.

— Таня, торт, — сказал он растерянно.

— Я его не буду.

В прихожей я надевала пальто минут пять: рукав не находился. Новый замок в двери блестел. Папа вышел за мной, в своём костюме, с бутоньеркой на боку, и встал в проёме, чтобы из комнаты его не слышали.

— Прости меня, Танюш. Я всё время говорил «не сейчас». Как будто у меня этого «сейчас» много.

— Пап, ты не…

— Нет, я. Я сегодня видел, как она на тебя смотрела, когда ты хризантемы ставила. Видел и уговаривал себя. Иди. Я тебе завтра позвоню.

Позвонил он в шесть утра. Я как раз собиралась на смену. Сказал, что не спал. Что Людмила Сергеевна легла в спальне, не раздеваясь, а он до рассвета сидел на кухне и считал в блокноте: сколько у него осталось нерешённого. «Столько, что не уместилось на одной странице», сказал он и коротко засмеялся.

В понедельник в десять утра он на проспект Ленина не поехал. Позвонил нотариусу сам и отменил запись, назвал фамилию Людмилы Сергеевны. А в январе, уже после Рождества, пошёл к другому нотариусу, возле поликлиники, и написал завещание: свою половину квартиры мне. Копию принёс домой в такой же синей пластиковой папке и положил на кухонный стол перед её тарелкой. Когда она накладывала себе суп. Ничего не сказал.

Людмила Сергеевна прочитала стоя. Достала очки из кармана халата, прочитала до конца, сложила листы по сгибам и вернула на стол. Суп доела молча. Через неделю в прихожей появились две сумки на колёсиках, через месяц четыре.

В марте она съехала. К сыну, на Древлянку, в ту самую однушку, которая с декабря была записана на него. Роман привёз ей раскладной диван и поставил к окну. Он приезжал за вещами на машине, поднимался на третий этаж, вытирал ноги о коврик и ни разу не посмотрел на моего отца.

В тот день, когда за ней закрылась дверь, мамины чашки вернулись на полку. Четыре штуки, одна с отбитой ручкой. Я пришла с судочками, увидела их на привычном месте. Папа ничего не объяснял, а я не спрашивала.

Теперь по воскресеньям он приезжает ко мне. Автобус, потом две остановки пешком, зонт, если дождь. Пирожки с капустой съедает пять штук подряд и просит завернуть остальные с собой. Про Людмилу Сергеевну не говорит.

Недавно я зашла в его квартиру за запасным ключом и открыла сервант. Свадебная фотография, единственная, которую снял Роман на крыльце загса, лежала там лицом вниз, между хрусталём и маминым фарфоровым слоником.

— Выбросить рука не поднимается, — сказал папа из дверей. — Пусть лежит. Если опять жениться надумаю, достану и посмотрю.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *