Двести восемьдесят за памятник отцу я отдал! А ты ни рубля!
Максим выкрикнул это так, что дрогнули доски с пельменями. Он стоял над моим кухонным столом, в чёрной флисовке с закатанными рукавами, мука до локтей, и держал сложенный втрое лист бумаги из мастерской. Этим листом он хлопнул между рядами пельменей, прямо в мучную россыпь, и ткнул в меня пальцем. Лист остался лежать на столе сложенным. Я это заметила сразу: читать его никто не собирался.
Меня зовут Юля, мне сорок пять, я работаю поварихой в школьной столовой. Лепить пельмени могу с закрытыми глазами, и в тот вечер руки делали своё сами: кружок теста, ложка фарша, щипок, второй щипок, готово. Я сидела на своём месте у окна. Стекло заиндевело, за ним стояла ноябрьская темнота: в пять часов уже ночь. Комната у меня одна, в бывшем рабочем общежитии на окраине Архангельска, диван-кровать и кухонный угол, и в этот угол мы втиснулись втроём. Клеёнка, мука, миска с фаршем, комок теста, скалка. Рядом капустный пирог и тарелка солёных огурцов, без них у нас не лепят.
Втроём это я, мой брат Максим и его сын Артём. Мама, Тамара Ивановна, не пришла: у неё давление, лежит дома с тонометром. Артём сидел рядом с отцом в серой толстовке, пальцы в муке, в руках недолепленный пельмень. Когда отец хлопнул бумагой, он замер с этим пельменем, как с птенцом. Ему двадцать один, он работает на складе в порту и учится заочно, а говорит мало, как дед.
Пельмени мы лепим в последнюю субботу ноября, на всю зиму. Это завёл наш отец, Николай. Он умер два года назад, и с тех пор мы лепим без него. Он считал так: пятьсот штук, по пятьдесят в пакет. Свинина с говядиной, чистая говядина и «для Юльки», с капустой. Максим раскатывал тесто, я лепила, мама резала лук. В этом году лук резала я.
Два года на папиной могиле стоит деревянный крест, который я каждый май подкрашиваю. Мама при каждой встрече спрашивала: когда Максим поставит? Максим отвечал: денег нет. Весной вдруг сказал: «Беру на себя. Я старший». Заказал в мастерской серый гранит с портретом. В июне возил с собой Артёма «выбирать камень», и парень после этого ходил задумчивый. Я не спрашивала.
В июле Максим позвонил: «Памятник выходит двести восемьдесят, скинь половину, сто сорок». Я перевела двенадцатого июля, одним платежом, ему на карту. Чек сохранила. Не потому что не верила брату: я повар, у нас каждая накладная подшита. Он написал: «Спасибо, сестрёнка». Больше про памятник мы не говорили.
Максим старший, и все сорок пять лет, что я себя помню, последнее слово за ним. Когда у меня течёт кран, он приезжает с гаечным ключом и до ночи объясняет, как мне жить. Не со зла. Просто привык, что слушают.
Неделю назад я заехала к маме. Она налила чаю, потрогала языком больной зуб и сказала спокойно, как про погоду: «Я Максиму сто сорок отдала на памятник, когда ты отказала». — «Я не отказывала, мам, я перевела». — «Он сказал, что ты ни рубля. Что он один тянет». Я посмотрела на её руки. Эти сто сорок она два года откладывала по тысяче с пенсии на протезы. С одной стороны у мамы теперь нет зубов, она жуёт на левую. Я ей ничего не сказала, чтобы не прыгало давление, и поехала домой считать.
Считать было просто. Двести восемьдесят, которые Максим называет своими, это мои сто сорок плюс мамины сто сорок. Своих там не было ни рубля. Скандала я не хотела. Хотела, чтобы он тихо вернул маме её деньги. Но я знаю брата: один на один он всегда выигрывает, потому что орёт громче. Поэтому разговор я начала в субботу, при Артёме.
Успела сказать только: «Максим, мама рассказала про свои сто сорок». Он не дослушал. Лицо пошло пятнами, он вскочил, опрокинул табурет, вытащил из кармана флисовки сложенный лист и хлопнул им по столу.
— Двести восемьдесят! — повторил он, уже нависая. — Я! Один! Крест на гранит менял, а ты в своей столовой ложкой машешь и мать против меня настраиваешь!
Я доделала пельмень. Прищипнула второй край, положила на доску ровно к остальным. Руки не дрожали, я сама удивилась.
— Дала. Сто сорок, в июле. Тебе на карту, — сказала я.
Максим моргнул. Скулы у него пошли красными пятнами, челюсть двинулась, как всегда, когда он ищет слово, а слова не было. Его ладонь так и лежала на сложенном листе. И тут Артём положил недолепленный пельмень на доску. Аккуратно, в середину ряда. На отца он не смотрел. Вдохнул, как перед тем, как нырнуть, и открыл рот.
Артём не поднял головы. Сказал это ряду пельменей на доске, но слышно было и за стеной, и в коридоре общежития.
— Пап, весь памятник сто сорок. Я ж с тобой заказывал.
Максим перевёл на него глаза. Рот приоткрылся, и первое, что оттуда вышло, было не слово, а выдох, как у человека, которому наступили на ногу в автобусе.
— Ты что несёшь? — Он попытался усмехнуться. — Сопляк. Ты там что понимаешь?
— Я там был, пап. Менеджер при мне считал. Серый гранит, портрет, шрифт, установка весной. Сто сорок. Ты тогда сказал: тётя Юля уже скинула, плачу сразу всё. Расплатился картой, одним платежом. Я рядом стоял.
Он наконец посмотрел на меня. Не на отца. На меня.
— Я думал, ты ей сам расскажешь, что это на её деньги, — сказал Артём. — Про двести восемьдесят я только сегодня услышал. И про бабушкины тоже.
Слово «бабушкины» повисло над доской с пельменями. Я заметила, что у Максима дёрнулся угол рта.
— Там ещё оградка, — сказал он. — Плитка. Венок. Накладные расходы, Артём, ты ж не знаешь, как это бывает.
— Оградку ты не заказывал. Плитку тоже. В бланке одна строчка.
Ладонь Максима медленно сползла с листа, как с горячей плиты. Артём подтянул лист к себе и развернул, оставив на бумаге белые следы от муки. Сложен он был так, что итог оказался внутри. Пока отец размахивал бумагой, никто его и не видел.
— «Итого сто сорок тысяч», — прочитал Артём. — «Оплачено полностью, тринадцатое июля». Ты перевёл им на следующий день после тёти Юли.
Табурет, который он опрокинул, так и валялся на полу. Максим сел на край дивана-кровати, и диван скрипнул.
Я посчитала в голове, как считаю закупки для столовой. Мои сто сорок ушли в мастерскую. Мамины остались у него. Весь памятник оплатила я одна, а ни его рубля, ни маминого в нём не было.
— Мамины сто сорок, — сказала я. Не громко. — Куда они пошли, Максим?
Он долго молчал. Я слушала, как за окном по стеклу ползёт иней, как в кастрюле на плите остывает вода для пельменей.
— В мотор, — сказал он. — Подвесной «Ямаха», у мужика в Соломбале. Сто тридцать пять отдал. К весне хотел продать за двести двадцать и маме вернуть. С прибылью. Она бы даже не заметила, что их не было.
— С прибылью, — повторила я.
— Я же хотел как лучше.
— Мама эти деньги два года откладывала на зубы, — сказала я. — По тысяче с пенсии. Она на левую сторону жуёт.
Больше он ничего не ответил. Встал, постоял над столом, повернул лист так, будто не знал, куда его деть, и оставил. Надел куртку с вешалки, даже не застегнув. Дверь прикрыл тихо, без хлопка. Тихо было хуже. Со двора было слышно, как заводится его машина и минут пять не трогается с места.
Мы с Артёмом посидели молча. Потом он взял с доски тот самый пельмень, который положил, и повертел в пальцах.
— Доделаем? Дед бы нас убил, если б мы недолепленные оставили.
Мы лепили до одиннадцати. Он раскатывал, я щипала. Он делал их крупнее, чем надо, как делал отец. Когда последняя доска ушла на балкон, на мороз, он разложил готовые по пакетам и каждый подписал карандашом: дата, «свин-говяд». Пакет Максима стоял в углу у двери, так и не тронутый.
Наутро Артём унёс его сам.
К маме я приехала с первым пакетом пельменей и рассказала всё. Она слушала, не перебивая, держа обеими руками чашку. Потом сказала: «Я думала, он ради отца». И больше ничего не сказала.
Через неделю Максим приехал к маме сам. Мотор он продал за сто восемь, остальное занял у знакомых. Положил на стол конверт, пересчитал при ней купюры, чаю не пил и ушёл. Мне он не позвонил. Артём говорит, что отец всю неделю не выходил из гаража.
В январе мама села в кресло к стоматологу и вышла оттуда с новой улыбкой. Я заметила, что она стала чаще улыбаться при гостях, но тут же прикрывала рот ладонью, как девочка.
Памятник поставили в мае, когда сошёл снег и земля осела. Серый гранит, портрет, простой шрифт. Максим пришёл позже нас, остановился у калитки и не подошёл. Постоял минут десять. Потом развернулся и пошёл по дорожке обратно, ссутулив широкие плечи.
Я сфотографировала памятник и распечатала. Мама повесила снимок на свой холодильник, под магнит с Соловками, который папа привёз из какой-то командировки. Смотрит на него каждое утро, когда ставит чайник.
— Хорошо стоит, — сказала она. — Прямо.

