Дачу продаём! Восемьсот пятьдесят — делим пополам, я решил!
Рома хлопнул телефоном по клеёнке так, что чашки подпрыгнули, а с тарелки скатился пирожок. Он стоял над столом в чёрной куртке нараспашку, поверх серого свитера, под лампой блестел его лысеющий затылок, и ладонь с телефона он не убирал, будто придавливал им весь разговор.
Мы сидели на маминой кухне в Иванове. Хрущёвка, окно с сеточкой, клеёнка в вишенках, большой эмалированный чайник, который помнит ещё бабушку. Был ноябрь, шесть вечера, за окном уже темно, как ночью. Пирожки с капустой испекла я, утром, по маминому рецепту, и вышли они, как всегда, суховатые: мама бы сказала, что я пожалела масла. Магазинный бисквит принёс Роман по дороге и вынул из пакета с таким видом, будто это его жертва семье.
Меня зовут Татьяна, мне сорок три, я медсестра в процедурном кабинете. Роману сорок семь. Он старший и всю жизнь решает за всех. Когда два года назад умер папа, Николай, Роман выбирал памятник, назначал время поминок и говорил, кому что готовить. Готовила я. Памятник мы с мамой потом доплачивали.
Три недели назад маму увезли с инсультом. Валентина Николаевна лежит в неврологии, говорит медленно, правая рука пока не слушается, но глаза живые, и меня она узнаёт сразу. Я езжу к ней каждый день после смены. Ключи от её квартиры у меня, поэтому и собрались здесь, на её кухне, под её лампой.
Про дачу надо сказать отдельно. Двадцать пять лет подряд мы всё лето жили под Ивановом: восемь соток, домик из бруса, веранда, которую папа пристроил своими руками, яблони, смородина. Мама закатывала там по сорок банок. Роман с женой и сыном приезжал по выходным и жарил шашлык. Для всех нас это была просто «дача». Никто не говорил «мамина» или «папина». Я только теперь это заметила.
Покупатель у Романа нашёлся за неделю, пока мама ещё лежала в реанимации. Мужчина из Кохмы, готов отдать восемьсот пятьдесят тысяч до Нового года. Мне Роман сообщил это в больничном коридоре, не снимая куртки: «Маме нужны деньги на реабилитацию. Давай не тянуть». Про реабилитацию он сказал первым. Про свой кредит за машину, двести четырнадцать тысяч, которые надо закрыть до января, не сказал. Я узнала это от его жены.
Я бы и тут промолчала. Но с понедельника у меня в сумке лежала тонкая пластиковая папка. В начале ноября я перебирала мамины бумаги в серванте, искала полис, и документов на дачу там не оказалось. Ни свидетельства, ни договора, ни даже членской книжки, только квитанции за свет в синей папке. Я съездила в садоводство. Председатель, Зинаида Фёдоровна, вынесла мне чаю, села напротив и сказала, что про бумаги разговаривать надо не со мной и не с мамой. Я кивнула. Она посмотрела на меня и больше ничего не сказала.
Роман позвал на совет и тётю, «для веса». Любовь Андреевна, папина родная сестра, ей семьдесят четыре. Она пришла с авоськой и с ключами на верёвочке: так носит их всегда, три штуки, калитка, дом и сарай. Села в конце стола, в коричневом шерстяном платье и вязаной шали, и за весь вечер взяла один пирожок. Роман позвонил ей утром: «Тёть Люб, приходи, надо про дачу, ты же помнишь, как папа там каждую доску». Он в ней не сомневался. Он вообще редко спрашивал, что человек думает сам.
— Тёть Люб, ты скажи ей, — Роман ткнул пальцем в мою сторону. — Скажи, что отец там всё своими руками! Что ей, сидеть и ждать, пока мама… пока мама… — Он не договорил, махнул рукой. — На лечение надо!
Тётя ничего не ответила. Верёвочка с ключами шла у неё между пальцами, как чётки.
— Тань, ты в бумагах-то понимаешь? — Роман повернулся ко мне. — Ты уколы ставишь. Продаём, делим пополам: четыреста двадцать пять тебе, четыреста двадцать пять мне. Я лишнего не прошу.
Я не отпустила чашку. Чай ещё не остыл, руки были тёплые.
— Не продаём. Документов на неё у мамы нет.
— Как нет? — Он даже засмеялся. — Двадцать пять лет ездили! Ты не видела, чья там яблоня? Папина!
— Яблоню папа сажал, — сказала я. — А земля чья, Рома?
— Какая разница чья! Мамина, папина, наша! — Он снова стукнул телефоном по клеёнке. — Мама сама подписать не может, значит, подпишу я.
Он потянулся через пирожки к моей папке. Я прижала её ладонью к столу, пластик скрипнул. Роман смотрел на мою руку, и я видела, как у него в голове ничего не складывается. Он ещё не понимал, почему у сестры, которая никогда не спорила, вдруг такое лицо.
Тётя Люба поставила чашку на блюдце. Тихо, без стука, как ставят, когда не хотят никого спугнуть. Впервые за весь вечер посмотрела на Романа прямо и разжала пальцы. Связка из трёх ключей на верёвочке легла ей на ладонь.
Тётя Люба положила связку на клеёнку, между вазочкой с вареньем и тарелкой с пирожками. Верёвочка свернулась кольцом. Три ключа тихо брякнули друг о друга.
— Ром… дача-то моя. Я её вам только на лето давала.
Роман так и стоял, с ладонью на телефоне. Минуту он, кажется, просто не слышал. Потом хмыкнул, как хмыкают, когда ждут, что сейчас скажут «шутка».
— Тёть, ты чего?
— Я не шучу, Рома. В девяносто девятом купила. Сорок тысяч отдала за участок вместе с домиком, четыре года на комбинате откладывала. Твой отец тогда сказал: «Люба, а нам бы огород». Я сказала: езжайте. У меня колени, мне там делать нечего.
— Двадцать пять лет! — Голос у Романа сорвался. — Двадцать пять лет ты молчала!
— Я не молчала. Вы не спрашивали.
Я открыла папку и вынула два листа: справку из садоводства и выписку из реестра. В графе «собственник» стояло: Любовь Андреевна, и дальше фамилия. Я положила листы рядом с ключами. Роман взял один, поднёс к лампе, потом к лицу. Он читал, как читают чужое письмо: по слову, одними губами.
— Ты знала, — сказал он мне.
— Знала. С шестнадцати лет. Тётя брала меня с собой к нотариусу сумку держать. А выписку в понедельник заказала в МФЦ, чтобы было на бумаге: тридцать минут и четыреста рублей. Ты тогда в Москве на стройке был, потом вернулся и решил, что всё это всегда было папино.
— Веранду Колька строил своими руками! — Он уже кричал, но в крике слышалась просьба. — Каждую доску!
— Веранду твой отец строил, да, — сказала тётя. — На моей земле, из моих досок. Я ему за каждый гвоздь спасибо говорила. Он спасибо говорил мне. А ты, Рома, двадцать пять лет приезжал на шашлыки и ни разу не спросил, чья калитка.
— А мама? Мама знала?
— Валя знала. Валя ни разу не сказала «моя дача». Говорила «наша». Мне хватало.
Роман сел. Не на стул, на край табуретки, у самой двери. Куртка у него расстегнулась ещё шире, и стало видно, что свитер надет шиворот-навыворот: ярлык торчал из-под воротника.
— У меня покупатель, — сказал он тихо. — Восемьсот пятьдесят. Я человеку слово дал.
— Позвони, откажи. Скажешь, продавца у тебя нет, — ответила тётя.
— А маме? На реабилитацию?
— На Валин центр у меня отложено. — Она достала из авоськи сберкнижку, старую, в клеёнчатой обложке, и положила рядом с ключами. — Я знала, что понадобится, Рома. Я с утра в центр звонила. Договор подпишу в понедельник, сама. А ты сидишь и делишь то, чего у тебя нет.
Он посмотрел на сберкнижку, на ключи, на меня. На моё лицо смотрел дольше всего.
— Ты же знала, — повторил он. — И сидела. Пока я тут…
— Я ждала, пока ты сам скажешь, Рома, — ответила я. — Я ведь могла сказать тебе в больнице. Но ты бы не поверил. Тебе надо было услышать от неё.
Он встал. Взял со стола телефон, экраном вверх, и положил в карман. Расстегнул, застегнул, снова расстегнул куртку. Чай свой так и не допил, чашка с остывшим тёмным кругом осталась стоять у пирожков.
— Звони, — сказала тётя Люба ему в спину. — Пока человек не передумал.
Дверь он закрыл тихо, даже слишком. Мы слышали, как он спускался по лестнице, и на третьем этаже остановился. Я подошла к окну и увидела его внизу, у подъезда, под фонарём. Он стоял с телефоном у уха и разводил свободной рукой. Минут пять. Потом сел в машину и долго сидел, не заводя.
Мы с тётей Любой остались вдвоём. Она налила себе из чайника ещё чашку, подвинула ко мне вазочку с вареньем.
— Хлипкий он у нас, — сказала она. — В отца. Колька тоже шумел, а как жена скажет, так и тише воды.
Я хотела засмеяться и расплакалась. Тётя Люба погладила меня по руке сухой ладонью и сказала: «Тань, ешь, пока пирожки тёплые». Они уже давно остыли.
Ночью, в начале первого, Роман прислал сообщение: «Отказал. Мужик матерился». Через минуту ещё одно: «Я утром заеду к тёте». Утром он приехал с пакетом яблок, которые никто не просил, и просидел у неё час. Что он говорил, она мне не рассказала.
В декабре тётя Люба ходила к нотариусу и оформила завещание. На дачу, поровну, на двоих. Сына Романа, Данилу, девятнадцать лет, и мою Варю, четырнадцать. Внуками она зовёт их с рождения, хотя по паспорту они ей внучатые племянники. «Пусть растут и ссорятся про яблони, а не про бумаги», сказала она мне.
Центр реабилитации тётя оплатила сама, три недели, всё, что нужно. Мама там училась заново держать ложку и произносить слово «Таня» без паузы. В первый раз она сказала его в январе, в коридоре, и тут же рассердилась на себя, что слишком медленно.
В мае маму привезли на дачу на всё лето. Сначала в машине я боялась, что она заплачет: дом холодный, окна не мыты. Она посмотрела на веранду, на яблони, на тётю Любу, которая ждала у калитки с ключами в руке, и сказала: «Ну вот».
Роман приехал на следующий день. С рассадой помидоров в ящиках из-под молока и с досками в багажнике. Старые ступеньки на крыльце давно сгнили, и я шесть лет напоминала ему об этом. За два дня он их заменил. Я стояла рядом и подавала гвозди. Он ни разу не заговорил про деньги. Только к вечеру второго дня, вытирая ладони о штаны, спросил:
— Тёть Люб, а можно я здесь шашлык сделаю? В субботу.
— Мангал в сарае, — ответила тётя. — Ключ у Тани.
Мама сидела на веранде в папином старом кресле, накрытая пледом. Роман прошёл мимо неё с последней доской, остановился, и она, не поворачивая головы, медленно произнесла одно слово: «Держатся?»
— Держатся, мам, — ответил он и притопнул по ступеньке.

