Infornations.com
Истории

Брат грохнул банкой по столу и потребовал себе триста тысяч за отцовскую баню. Мама при мне сказала ему, отчего она сгорела

8 min read

Брат грохнул банкой по столу и потребовал себе триста тысяч за отцовскую баню. Мама при мне сказала ему, отчего она сгорела

Страховку за отцовскую баню — мне! Все триста тысяч!

Лёша рявкнул это так, что мама выронила в таз горсть капусты. Пустая трёхлитровая банка в его руке грохнула донышком по столу, и морковная стружка на доске подпрыгнула. Он стоял над тазом, куртка нараспашку, и тыкал в меня пальцем, как в продавщицу, которая обсчитала.

Мы солили капусту. Так у нас заведено с тех пор, как я себя помню: в последнюю субботу ноября все съезжаются к матери. Мужики рубят вилки на доске с тремя ножами, бабы трут морковь, мать стоит над тазом и командует солью. Банок выходит штук пятнадцать. Раньше вилки на рынке выбирал отец: стучал по ним костяшками, как по арбузу. Теперь из мужиков приезжает один Лёша, и тот часа на три.

Меня зовут Светлана, мне сорок четыре. Живу через две улицы от мамы, бываю у неё каждый день: утром хлеб, вечером таблетки. Работаю в аптеке. Маме семьдесят три, она Галина Петровна, вдова с четырнадцатого года. Алексей, мой брат, старший, ему сорок семь. Живёт в Пензе, работает на складе у строителей, а в село выбирается раза два в год.

Баню отец срубил в девяносто шестом, за два лета, сам. Дверную ручку отец выменял у какого-то мужика на литр самогона: латунная, тяжёлая, с львиной мордой. Мылись в ней всей роднёй по субботам. Лёша мальчишкой сидел на верхней полке и орал, что не жарко, пока не вываливался в предбанник красный, как варёный рак, и мама не обливала его из ковша. После отца баня осталась матери. Топила она её редко, но разобрать не давала.

В двадцать третьем году я пошла в агентство в райцентре и застраховала мамин дом вместе со всеми постройками. Не потому, что чуяла беду. У мамы печное отопление, через два двора от неё уже горело, а у меня после аванса лежали лишние деньги. Пять тысяч двести в год. Каждую весну я плачу их с моей карточки, квитанции складываю в прозрачный файл. Бумаге я верю больше, чем памяти.

В августе баня сгорела. Лёша приехал в пятницу с двумя приятелями: попариться, как он сказал, на выходные. Мама постелила им в доме. Я ушла к себе рано, у меня с утра была смена. В три часа ночи в окно застучала соседка Валя. Когда я добежала, от бани шёл столб огня выше крыши, и тушить там было нечего: мы только поливали дровник и стену дома. Лёша сидел на поленнице в мокрой майке, ладонь замотана полотенцем. Приятели стояли у машины. Мама была в пальто поверх ночнушки и смотрела в одну точку.

— Проводка, — сказал Лёша. — Я говорил, там всё сопрело.

Мама кивнула. С тех пор она повторяла это всем: Вале, соседу, участковому, агенту из страховой. А в бане, сколько я себя помню, был один провод: от дома на лампочку в предбаннике, и отец после каждой парилки сам вырубал его рубильником. Я это знала. И промолчала. Мама смотрела в стол, брат говорил за двоих, баню было не вернуть. Я решила: пусть будет проводка.

В ноябре страховая перечислила на мамину карту триста тысяч. Про деньги Лёше сказала мама, по телефону. С того дня он звонит ей каждый вечер. Про давление не спрашивает. Спрашивает, на какой карте деньги и когда она их снимет.

— Папа мне баню обещал, — говорил он. — При мне сказал. Ты что, не помнишь?

— Не помню, — отвечала мама.

В эту субботу он приехал без звонка. Вошёл, отряхнул ботинки, поздоровался с мамой и сразу взял со стола пустую банку. Будто для выступления.

— Мне, я сказал! — Он снова грохнул банкой. — Баня моя была, значит и деньги мои! Мать, скажи ей!

Мама не сказала. Руки у неё так и остались в капусте, рассол тёк по запястьям, а лицо она отвернула к окну. Из окна видно то место: чёрный остов бани и снег на нём, как сахар на пригорелом пироге.

Я вытерла пальцы о полотенце и достала из сумки прозрачный файл. Взяла его с утра: полис, три квитанции, везде моя фамилия. Знала, что без бумаги этот разговор не кончится.

— Не тебе. Полис я на маму оформляла, на свои.

— На свои! — Лёша засмеялся одним носом, нехорошо. — Пять тысяч в год. Купила на них право распоряжаться?

— Купила право платить. Ты за эти три года за дом платил хоть раз?

— Мне не говорили!

— А ты спрашивал, чем мама печь топит?

Он шагнул к столу так, что звякнули пустые банки в ряду. Навис надо мной, как в детстве, когда хотел отнять последнюю конфету. Я не отступила и видела только мамины руки: они тряслись так, что капуста сыпалась обратно в таз.

И тогда мама вынула руки из таза. Медленно, как достают что-то из кипятка. Вытерла их о фартук по одному пальцу, как делала всегда, когда собиралась сказать что-то неприятное. И повернулась к Лёше всем телом, а не только головой.

— Лёша, так баня ж от тебя сгорела. Ты там пьяный уснул.

Мама сказала это тихо, без нажима, как напоминают, что хлеб надо убрать. От этого на кухне стало слышно, как потрескивает печка и как за забором у Вали гремит цепью собака.

Банка в Лёшиной руке съехала по краю таза. Он ещё секунду держал её за горлышко, потом пальцы разжались, и она встала на стол боком, не разбившись.

— Мам, ты чего? — Он засмеялся и сразу перестал. — Какой «уснул»? Проводка была. Ты же сама всем говорила.

— Говорила, — кивнула мама. — Три месяца говорила. Вале, участковому, этому парню из страховой, в глаза ему смотрела. Как ты велел.

— Я в шоке был!

— В шоке, — согласилась мама. — Пашка с Саней в двенадцать пошли спать, а ты сказал, что допаришься. Две бутылки с собой унёс. В три я проснулась от света в окне. Выскочила на крыльцо, а горел предбанник. Ты вываливался оттуда на карачках, майка дымится. Дверь изнутри тянул за ручку, голой рукой. Ладонь покажи.

Лёша сунул правую руку в карман куртки. Быстро, как школьник прячет дневник.

Я стояла с файлом, и мне стало зябко, хотя печка топилась. Что проводка тут ни при чём, я не верила с августа. Но одно дело не верить, а другое услышать это от матери, да ещё над тазом с капустой.

— Ты знала? — Лёша повернулся ко мне, по шее пошли красные пятна. — Ты в страховой что написала?

— Заявление на выплату. Слово «пожар». Причину они не спрашивали, они мерили площадь и смотрели, из чего сруб. Про проводку ты сказал на поленнице, при двух свидетелях.

— А если они узнают? Деньги заберут!

— Не заберут. Я в сентябре зашла к агенту, спросила как бы про соседа. Неосторожность — страховой случай. Умысел — нет. У тебя была неосторожность.

— Ты специально узнавала!

— Узнавала. Мне надо было понимать, чьи деньги мы получили.

Он опять посмотрел на маму. Искал в ней что-то, чем можно упереться. Нашёл только фартук и руки, на которых подсыхал рассол.

— Отец мне эту баню обещал, — сказал он уже не так громко.

— Обещал, — сказала мама. — Когда тебе было пятнадцать и ты в ней орал, что не жарко. А спалил ты её в сорок семь. Тебе, Лёша, не баня нужна. Тебе деньги нужны. Зачем?

Он промолчал. Дышал носом.

— Вот и всё, — сказала мама. — Мне не триста тысяч жалко. Мне жалко, что ты из огня вышел и первым делом стал придумывать, как мне врать.

Она повернулась ко мне.

— Света, карта в комоде, в шкатулке. Пин отцовский день рождения, ты знаешь. Снимешь и закажешь сруб. Такой, как был, шесть на четыре, из сосны.

— Мам, это твои деньги.

— Мои, — сказала мама. — Поэтому и говорю.

— А мне? — спросил Лёша.

Мама посмотрела на ряд пустых банок на столе. Потом на него.

— Банок для тебя в этом году нет.

Он постоял. Поставил свою банку к остальным, аккуратно, донышком в ряд, как будто это что-то меняло. Застегнул куртку. Хлопнуть дверью у него не получилось: она в сенях тугая и закрывается сама, медленно. Со двора донеслось, как машина завелась со второго раза.

— Зачем ты врала людям три месяца? — спросила я, когда стихла машина. Не упрекала, мне правда надо было понять.

— Сын, — сказала мама и взялась за соль. — Он у поленницы плакал. Я и думала: пусть хоть перед людьми чистый ходит. А он потом только и спрашивал, когда придут деньги.

Мы дошинковали вилки вдвоём. Резала я, мама солила, и руки у неё так тряслись, что соли она сыпанула вдвое. Рассол потом разбавляли, и всё равно съели до последней банки к февралю.

На следующий день я съездила в райцентр. Бригада плотников из соседнего села взяла за сруб двести восемьдесят тысяч, вместе с доставкой и сборкой. Остальное мама велела отдать печнику, и он даже не стал торговаться.

В декабре сруб уже стоял под крышей на старом фундаменте. Мороз его не вёл, плотники этим хвастались.

Лёша не звонил до самого Нового года. Тридцатого позвонил маме, спросил про давление. Про баню ни слова. Мама рассказала про давление.

В марте, когда снег сел, он приехал без звонка. Мама была в огороде, я у неё. Он молча прошёл к доскам, сложенным у забора, и стал таскать их в новую баню. Правую руку берёг, брал левой. Мама вышла на крыльцо, постояла и сказала только:

— Рукавицы в сенях.

Он надел. Про август они не говорили ни тогда, ни потом. Я не знаю, простила ли она его. Думаю, она и сама не знает.

Ручку от старой двери я нашла в золе в сентябре, когда ещё надеялась, что хоть что-то уцелело. Чёрная, тяжёлая, львиная морда забита сажей. Я принесла её домой и сама не понимала, зачем.

Печник сказал, что металл хороший и отмоется. Мы не отмывали. Теперь она висит на гвозде в новом предбаннике, а дверь открывается на обычной магазинной ручке. Когда Лёша проходит мимо, он берёт старую левой рукой и держит секунду. Потом идёт париться.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *