Infornations.com
Истории

Дочь трясла телефоном у меня дома и требовала сто пятьдесят тысяч за реставрацию пианино. Я согласилась заплатить, но сначала попросила вернуть его на место

8 min read

Дочь трясла телефоном у меня дома и требовала сто пятьдесят тысяч за реставрацию пианино. Я согласилась заплатить, но сначала попросила вернуть его на место

Сто пятьдесят за реставрацию! Не заплатишь — пианино не вернут!

Анна трясла телефоном так, что экран бликовал по обоям. Она стояла посреди комнаты в верблюжьем пальто нараспашку, с сумкой на плече, и смотрела на меня сверху вниз, хотя ростом мы одинаковые. Я стояла в углу, у бордовой банкетки, одну руку держала на её бархатной крышке, в другой сжимала толстый белый банковский конверт.

Угол этот у меня пустой с января. Там, где сорок лет стояло пианино, на выцветших обоях осталась светлая плашка с чёрточкой от подсвечника, а в паркете четыре вмятины от колёсиков. Банкетку я не смогла убрать. Поставила в тот же угол и каждый вечер вытираю с неё пыль, как будто инструмент вышел ненадолго.

Максим, внук, стоял в дверях второй комнаты с раскрытым учебником. Он живёт у меня с сентября: общежитие закрыли на ремонт. На крик он поднял голову, и я заметила, что смотрит он не на тётку, а на банкетку.

Меня зовут Любовь Андреевна, мне семьдесят один. Тридцать восемь лет я преподавала фортепиано в камышинской музыкальной школе. На пенсии занимаюсь дома с пятью детьми, по средам и субботам. Всё это время у меня стоял «Блютнер» одиннадцатого года, немецкий, мамин. Мама привезла его в Камышин в пятьдесят шестом, когда я пошла в первый класс. Помню, как грузчики несли его по лестнице пятиэтажки, а мама шла следом и считала ступени вслух. На нём я играла первые гаммы, на нём сдавала выпускной. На крышке лежала мамина шаль, и я не снимала её двадцать лет.

В январе Аня уговорила меня отдать инструмент. Он расстроился, верхние клавиши залипали, я сама жаловалась. Аня сказала: «Мам, у меня есть знакомый мастер в Волгограде, он немецкие реставрирует. До лета вернёт как новый». Нанять «Газель» она взялась сама. И попросила, чтобы в день вывоза меня дома не было: «Тебе нельзя на это смотреть, у тебя давление». В тот день у меня был отчётный концерт в школе. Вернулась домой, а угол пуст. Дочь прислала сообщение: «Всё хорошо, поехали». Фотографии мастерской я просила потом ещё раз пять, и она отвечала, что мастер не любит, когда снимают.

Лето ушло. Ученики занимались на белом «Касио», который я купила в мае в рассрочку за девять тысяч. Клавиши пластмассовые, пальцы ничего не чувствуют. У моей Лизы, ей девять лет, рука на такой клавиатуре «собирается» неправильно, а объяснить ей это я не могу, потому что объяснять надо на живом инструменте. Каждый раз я спрашивала: «Аня, когда?» Она отвечала: «В сентябре, мам». В сентябре: «Мастер задерживает, там дека, это долгая работа».

Про Аню надо сказать отдельно. Ей сорок пять, она работает администратором в стоматологии, живёт одна. Два года назад взяла в кредит белую машину и платила за неё тридцать тысяч в месяц. Я это знаю точно: до марта она каждые две недели жаловалась, что не вытягивает. С марта жаловаться перестала. Я решила, что она получила премию, и порадовалась за неё.

В октябре Аня позвонила и сказала, что мастер потребовал сто пятьдесят тысяч за работу и без оплаты инструмент не отдаст. У меня на вкладе лежали деньги, которые я двенадцать лет откладывала по пятьсот рублей «на себя, на последний день». Я сняла сто пятьдесят. Но сказала в трубку: «Привози пианино. Я посмотрю и отдам». Аня помолчала и ответила: «Вечером заеду, обсудим».

Она заехала в воскресенье в пять, не снимая пальто. Я ждала у банкетки, конверт держала в руке, чтобы она видела.

— Давай, мам, мне ехать. Мастер до завтра ждёт.

— Покажи сначала пианино.

И тут она закричала то, с чего всё началось. Я посмотрела на пустой угол, потом на дочь. Пальцы на конверте не дрожали, это я проверила.

— Заплачу. Пусть сначала в этот угол встанет.

Аня открыла рот и закрыла. Потом заговорила быстро и громко, как говорит человек, который держит в голове три разных версии.

— Ты мне не веришь?! Родной дочери?! Мастер ждать не будет, мам! Он сказал: или платите, или выставляю на продажу как невостребованное! Ты этого хочешь? Чтобы твой «Блютнер» ушёл с молотка?! Я полгода из-за тебя договариваюсь, я просила, умоляла!

Слово «продажа» мне не понравилось. Про ремонт мы с ней говорили все эти месяцы, про молоток и торги ни разу.

Я стояла, держала конверт и ждала, что она скажет ещё. Она подняла телефон выше, будто там хранилось доказательство, и тут в дверях шевельнулся Максим. Он закрыл учебник, заложив пальцем страницу, и я увидела, как у него побелели пальцы на обложке. Он открыл рот.

— Тёть Ань, мы ж его покупателям везли. Вы сказали — бабушка разрешила.

Он сказал это не мне и не ей, а куда-то в паркет. Голос у него был тихий, растерянный: так говорят, когда не уверены, что вообще надо было открывать рот.

— Максим, иди в комнату, — сказала Анна.

— Покупателям? — переспросила я.

Максим посмотрел на меня. Лицо у него было, как у ученика, который сыграл не ту ноту и сам услышал.

— В январе тётя Аня позвонила мне в общагу. Сказала: приезжай, поможешь вынести пианино, бабушка продаёт, переживает, при ней не напоминай. Три тысячи пообещала. Мы с водителем вынесли, он «Газель» подогнал к подъезду. Привезли в Волжский, в частный дом, там нас ждали мужчина с женой, не молодые. Тётя Аня с ними на крыльце долго бумаги подписывала.

— Он перепутал, мам, — быстро сказала Анна. — Он вообще ничего не понимает, он ребёнок…

— Не перепутал, — сказал Максим. — Вы мне ещё три тысячи на пиццу дали, тёть Ань. Из тех денег. Я вам потом на карту отправил обратно, помните? Не мог их тратить, они мне сразу как будто не мои стали.

Я не помню, как села на банкетку. Просто ноги согнулись, а под ладонью оказался бархат. Анна стояла и смотрела на меня. Телефон так и торчал у неё в руке.

— Сколько они заплатили? — спросила я.

— Двести тридцать, — сказала Анна. — В марте, когда мастер у них всё проверил.

— Двести тридцать тысяч. А с меня ты пришла брать сто пятьдесят за реставрацию, которой нет.

— Я собиралась выкупить! — сказала Анна. — Я хотела потом вернуть деньги и выкупить. Мне нечем было платить за машину, мам! Тридцать тысяч в месяц! Мне сорок пять лет, а я как девочка бегала по знакомым!

— Кому ты отдала мамин «Блютнер»?

— Каким-то людям из Волжского. Он же старый, мам. Его двести тысяч стоит, ну двести пятьдесят. Ты на нём тридцать лет ковырялась.

«Ковырялась». Я долго потом держала это слово в голове и не находила, куда его положить.

Я встала, сунула конверт в карман кофты, где у меня лежат ключи и мелочь, и положила ладонь на бархат банкетки. Всё, что я хотела бы сказать, сказали бы лучше мамины ступени.

— Иди домой, Аня.

— Ты мне ничего не скажешь?

— Скажу. Но не сегодня.

Она взяла сумку и пошла к двери. На пороге обернулась, посмотрела на Максима, и в глазах у неё было что-то вроде обиды. Он не поднял головы.

Вечером Максим сидел на кухне и мял в руках кружку. Сказал: «Бабушка, я думал, вы разрешили». Я ответила: «Ты ничего не сделал. Ты только сказал». Он помолчал и спросил, можно ли позвонить отцу. Игорь работает вахтой в Новом Уренгое, у них там связь плохая, но дозвонились с третьего раза.

Максим пересказал всё по порядку. Игорь слушал, а потом попросил переключить на громкую связь и набрал сестру. Я слышала только его голос, потому что Анна говорила тихо. «Нет, — сказал Игорь. — Нет, Ань. Я больше не знаю такой сестры». И отключился. Сорок восемь лет человеку, а положил трубку, как мальчишка.

Через неделю Максим нашёл покупателей. Анна в январе оставила ему номер водителя, он позвонил, водитель вспомнил адрес. Мы поехали вдвоём в Волжский. Муж и жена, пожилые, встретили нас в прихожей. Показали расписку, где рукой Анны написано: «Продаю пианино, принадлежит мне». Двести тридцать тысяч, число, подпись. Инструмент стоял у них в гостиной. Внучка играла на нём «Времена года», и неплохо.

Я села рядом, погладила крышку. Они не отдали «Блютнер». Сказали: «Мы заплатили. Нам продала хозяйка». Спорить с ними было не о чем. Я попрощалась, а на ступеньках Максим вдруг заплакал, как маленький, и я стояла и ждала, пока он закончит.

Двадцать восьмого декабря ко мне приехала Анна. Я думала, что опять с делом. Она поставила на стол конверт.

— Двести тридцать. Я продала машину.

Пересчитывать я не стала. Взяла, убрала в буфет. Анна постояла, потом села на стул и сказала, что уже месяц не платит за такси и ездит на маршрутке. Я ответила: «Чай будешь?» Она кивнула. Мы выпили по чашке молча. Про «Блютнер» она не сказала ни слова, и я тоже.

На эти двести тридцать тысяч я после Нового года купила подержанный чешский «Петроф» у вдовы бывшей коллеги: тридцать лет в одних руках, звук мягкий, чуть строит. Настройщик пришёл в январе, поправил. Ставили его в тот самый угол, где светлая плашка. Банкетку Максим подвинул сам.

Анна по-прежнему не приходит. Пишет сообщения: «Как ты?» Я отвечаю: «Хорошо». Это правда, насколько вообще бывает правдой.

В субботу ко мне приходит Лиза. Взбирается на бордовый бархат, ставит ноги, которые не достают до педали, и смотрит на меня.

— Любовь Андреевна, а почему сиденье красное?

— Потому что мамино.

— Чьё мамино?

— Моё. Играй, Лиза.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *