Семьсот пятьдесят тысяч дают! Гони своих жильцов — участок продаём!
Павел кричал снизу. От калитки до крыльца шагов шесть, и он одолел их тремя большими. Остановился у нижней ступеньки, задрал голову и ткнул в меня связкой автомобильных ключей. Чёрная кожаная куртка, серый свитер, под глазами мешки: сорок три года, а на вид все пятьдесят. На шаг позади него стояла Ольга в оливковой парке и держала обеими руками хозяйственную сумку. Из сумки торчали батон и картонный пакет молока. Она везла их не мне.
Я стояла на второй ступеньке в длинном коричневом пальто поверх вязаной кофты, очки на носу, ключи от дома на верёвочке, одной рукой на перилах. Зелёная краска на этих перилах облупилась ещё при муже: он красил каждую весну и каждый раз не доводил до конца. Позади меня из жестяной трубы шёл тонкий дымок. Печку я растопила в обед. На нашем СНТ под Балаково, на волжском берегу, к концу октября уже стыло: по ночам заморозки, яблони стоят голые, сетка на заборе рыжая от ржавчины, под плёнкой лежат берёзовые дрова. К перилам был прислонён синий детский велосипед, а на верхней ступеньке у самой двери стояли маленькие красные резиновые сапоги. Павел на них не смотрел. Он смотрел на меня.
Меня зовут Надежда Павловна, мне шестьдесят восемь. Участок шесть соток, и на нём домик: четыре метра на шесть, утеплённый, с печкой и верандой. Муж строил его пять лет, по вечерам после смены. Доски брал с разобранного барака, пол настилал сам и прибил последнюю доску в тот день, когда Ольга закончила школу. Умер он четыре года назад, зимой. Павел был на похоронах, а на дачу после этого не приезжал ни разу. Говорил, что там всё о нём напоминает. Мне казалось, что напоминает ему там совсем другое: что на даче надо работать руками.
Сын у меня старший. В двадцать втором он развёлся и ушёл к другой женщине, Алине. О его прежней жизни мы с ним больше не говорили: договорились молча, раз и навсегда. Он не спрашивал, я не рассказывала. Звонил по праздникам, коротко, из машины, и всегда спрашивал одно и то же: не нужно ли чего. Я отвечала, что нет. Мне и правда ничего от него не нужно было. Мне нужно было, чтобы он не приезжал.
В сентябре на остановке ко мне подошёл сосед справа, Михаил Петрович. Он давно присматривался к нашему участку, потому что у него самого земля кривая и без воды. Назвал цену, семьсот пятьдесят тысяч. Я отказалась. Видимо, он нашёл телефон Павла в списке правления: номера у нас там общие. На прошлой неделе сын позвонил впервые за два месяца и заговорил так, как будто мы вчера расстались. Сказал, что новой семье нужна машина побольше, а старая вот-вот встанет. Что деньги нужны до первого декабря. Что завтра заедет вместе с Ольгой.
Домик я не сдавала. Три года назад я сказала Павлу, что сдаю его одной семье за восемь тысяч в месяц. Он спросил, платят ли вовремя. Я ответила, что вовремя. Разговор на этом кончился: ему было приятно, что мама сама справляется и ничего не просит. Правду знала одна Ольга. Она каждую субботу, а то и в середине недели, возит в наш посёлок продукты. Свет я оплачиваю сама, полторы тысячи в месяц, берёзу на зиму заказываю тоже сама: три куба, шестнадцать тысяч. Пенсия у меня двадцать две. Хватает, если не считать себя.
— Ты слышишь меня вообще?! — Павел вскинул руку с ключами так, что они звякнули. — Семьсот пятьдесят! Сразу, наличными! А ты что с этих жильцов имеешь? Восемь тысяч, и те уходят на дрова. Я посчитал: за три года ты и двухсот девяноста не набрала бы. А тут всё сразу. Половину тебе, остальное поделим с Ольгой.
— Паша, не надо.
— Что значит «не надо»? Выгони их до первого декабря. Дай месяц на сборы, и пусть ищут. Я бумаги на сделку сам подготовлю, ты только подпишешь.
Из трубы шёл тот же ровный дымок. Я не двинулась со ступеньки.
— Не погоню, Паша. Им зимовать больше негде.
— Каждому есть где! — Он плюнул в сторону, в кучу осенних листьев. — Пусть снимают, как все! Объявления на каждом столбе! Мам, ты что, всерьёз из-за чужих людей со мной воевать будешь? Чужих, слышишь? Они тебе кто?
Я не ответила. Ветер потянул дым вбок, и тонко скрипнула калитка. Ольга за его спиной сжала ручки сумки так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела на меня: ждала. Мы с ней обо всём договорились ещё накануне вечером, по телефону, и всё равно перед этой минутой я видела, как у неё дрожит нижняя губа.
Ольга сделала шаг вперёд и встала с ним вплотную, плечом к плечу. Сумка задела рукав его куртки, и пакет молока качнулся. Дым из трубы шёл ровно.
Ольга сказала это негромко, ему одному, и пакет с хлебом и молоком в её руке чуть качнулся.
— Паш, тут твой сын живёт. Ты ж алименты не платишь.
Ключи в его кулаке звякнули в последний раз и замолчали. Он стоял с поднятой рукой, как стоят, когда забыли, зачем её подняли. Потом перевёл глаза на Ольгу, на меня, снова на неё.
— Что?
— Что слышал. Ксения с Артёмом здесь с осени двадцать третьего. Мама их не сдавала, Паша. Мама их приютила.
— Она мне сказала… восемь тысяч…
— Она тебе сказала, чтобы ты сюда не приезжал.
В окне домика шевельнулась тюлевая занавеска. За стеклом показалось детское лицо: круглое, бледное, с чёлкой. Мальчик смотрел на дядьку в чёрной куртке, а потом чья-то женская рука молча потянула его назад, и занавеска упала. Павел увидел это. Я заметила, как у него дёрнулась щека.
— Это он? — спросил он тихо.
— Артёму восемь исполнилось в сентябре, — ответила Ольга. — Ты и тут не позвонил.
Он повернулся ко мне. Я впервые за много лет видела на лице сына не злость, а растерянность, детскую, как у мальчика, у которого отняли конструктор и не объяснили, за что.
— Мам. Ты мне соврала. Про восемь тысяч.
— Соврала.
— Зачем?
— Чтобы ты не приехал. Ты бы приехал, закричал, как сейчас, и им пришлось бы уходить зимой. У Ксении в ноябре двадцать третьего хозяйка продала комнату, где они жили. Артёму тогда было пять. Она позвонила мне, не тебе. Сказала: Надежда Павловна, мне не к кому. И я отдала им ключ.
— Она могла мне позвонить!
— Звонила, — сказала Ольга. — Дважды. Ты сбросил. У неё судебный приказ с двадцать второго года, приставы пишут тебе на адрес. На сегодня долг триста девяносто тысяч. Мы с Ксенией считали в сентябре, по справке из отдела.
— Откуда ты…
— Паша, отстань от неё, — сказала я. — Хлеб им возит она, а не ты.
Он замолчал. Опустил кулак, ключи легли у бедра. Ветер гонял по участку жёлтые яблоневые листья, пахло дымом и мокрой землёй. Только теперь он, пожалуй, заметил, что дым за моей спиной идёт из жилой трубы.
— Я не знал, — сказал он.
— Ты не спрашивал, — ответила я. — Три года я думала, что ты вспомнишь сам. Не вспомнил.
Он наконец опустил глаза на верхнюю ступеньку. Красные резиновые сапожки стояли у двери, один чуть завалился набок. Я видела, как он смотрит на них, так долго, что зрачки у него стали огромными.
— Они ему уже малы, наверное, — сказал он, не мне, и сам удивился тому, что сказал.
— Малы, — ответила Ольга. — На размер. Мама новые купила, в сенях стоят.
Он сделал полшага к двери. Я не сдвинулась с крыльца. Не из упрямства: просто у ребёнка за стеклом было своё право решать, кому открывать. Павел остановился, постоял, потом так и не постучал. Развернулся и пошёл к калитке, тяжело, не поднимая головы. Ключи он сунул в карман так, как будто они вдруг стали чужими. Хлопнула дверца машины, мотор завёлся не сразу.
Ксения вышла, когда машина уже свернула за поворот. Худая, в серой вязаной кофте, с мокрыми руками: стирала. Остановилась в дверях, глядя на дорогу.
— Он был?
— Был.
— Артём его видел. Из окна.
— Знаю.
— Я думала, он войдёт, — сказала она.
— Я тоже.
Она вытерла руки о кофту и вдруг заплакала, тихо, без звука, не отворачиваясь. Ксения работает продавцом в «Магните», по ночам, и каждый вечер уезжает на смену рейсовым автобусом в восемь. Я обняла её, и мы постояли так на крыльце, пока в доме не завозился Артём и не позвал бабушку чай пить.
Михаил Петрович приходил после этого ещё дважды, поднял цену до восьмисот. Я каждый раз ставила чайник и каждый раз говорила «нет». Яблони он мне потом подрезал бесплатно, сам напросился.
Павел полгода не звонил. В марте Ксения с Ольгиной помощью отнесла приставам заявление о розыске его имущества, а я пошла к ним свидетелем и сказала всё как есть. Машину, которую он летом взял в кредит, арестовали на стоянке у дома. Позвонил он сам. Сказал одно: «Это ты устроила». Я ответила: «Нет, Паша. Устроил ты. С двадцать второго года».
Он положил трубку. Но в апреле на карту Ксении пришла первая сумма, шесть тысяч. Потом двенадцать. До триста девяноста ещё далеко, а я не из тех, кто считает, что два перевода всё прощают. Просто отмечаю, что они приходят.
В мае я оформила участок дарственной на Артёма. До его совершеннолетия всеми делами распоряжается мать. Нотариус спросила, не жалею ли я. Я ответила, что жалею только о том, что не сделала этого осенью двадцать третьего.
На крыльце, как и прежде, стоят красные резиновые сапоги. Только теперь они на размер больше: Артём вырос, и новые я купила в августе. Старые лежат в сенях в коробке, выбросить рука не поднимается. По вечерам он выходит на ступеньку в этих сапогах и кричит через весь участок: «Баб, ты завтра приедешь?» Я кричу в ответ: «Приеду». Он кивает и уходит топить печку.

