Миллион семьсот за эту каморку! Продавай — зачем она тебе?!
Лена кричала, стоя между двумя софтбоксами, и водила телефоном по моей студии, будто прицеливалась: по рулону белого фона, по высокому табурету, по стене с фотографиями Бии и алтайских холмов. На экране у неё был калькулятор. Пуховик нараспашку, хвост набок, на щеках пятна. Она оценивала комнату, как оценивают мебель на распродаже, и не смотрела на меня ни разу.
Была половина седьмого, ноябрь, за витриной давно стемнело, и в студии тёплый свет ламп мешался с холодным уличным. Я стояла у штатива и протирала объектив мягкой тряпочкой. Объектив был чистый. Я протирала его второй раз, потому что иначе мне пришлось бы поднять глаза.
Мой зять Андрей стоял у края бумажного фона с отвёрткой в руке. Пока Лена кричала, он взялся подкручивать шаткую ножку у прилавка, лишь бы не стоять без дела: такой уж он человек, столяр, ему легче, когда руки заняты. На рукаве у него висели две стружки, он сегодня с утра делал кому-то шкаф. На меня он тоже не смотрел.
Студия у меня небольшая: двадцать четыре метра на первом этаже старого кирпичного дома в Бийске. Узкий прилавок, на нём довоенный «ФЭД», который мне подарил ещё мой первый начальник. Рулон белой бумаги на железной стойке висит почти до пола. Тридцать лет я проработала в городском фотоателье, а когда его закрыли, в две тысячи восьмом, купила эту комнату за пятьсот шестьдесят тысяч, все свои и ещё взаймы. Мне тогда было сорок девять, и все говорили, что я сошла с ума. А мне нужен был свет и четыре стены. Сюда несут снимать на паспорт, на пропуск, в школьные альбомы. Приносят порванные карточки: прабабушку с оторванным углом, деда в пилотке. Над ними я сижу неделями и возвращаю людям лица.
Меня зовут Людмила Сергеевна, мне шестьдесят семь. Елена, для всех Лена, моя единственная дочь, ей сорок два, и считает она быстрее меня: ещё в пятом классе решала задачи в уме, пока я искала очки. Они с Андреем растят Дашу и Мишу. Той весной их за три дня выставили со съёмной квартиры, хозяйка продавала. Я смотрела на Лену, которая сидела у меня на кухне с двумя чемоданами и маленьким Мишей на коленях, и ничего лучше не придумала, чем пойти к нотариусу. Оформила на неё дарственную на свою двушку. Сказала: живите, а я переезжаю к сестре Тамаре в Сростки, дом у неё большой, на работу буду ездить автобусом. Тогда это было правдой.
С тех пор Лена звонит мне по воскресеньям, ровно в девять вечера: про школу, про цены, про то, что Мишка опять потерял шапку. Я отвечаю, что у нас с Тамарой всё хорошо. Лена вздыхает и говорит: ну и слава богу, мам.
Двушка сейчас стоит два миллиона шестьсот. Аптечная сеть уже который месяц хочет мою студию, угловой первый этаж, им нужен. В воскресенье они назвали цену. Я позвонила Лене и рассказала сама, просто чтобы рассказать, и вот это была моя главная ошибка.
— Миллион семьсот твои, два шестьсот наша двушка, — считала она теперь вслух, тыкая пальцем в калькулятор. — Это четыре триста! Мам, трёшка в новостройке у реки стоит ровно четыре триста. Без ипотеки, без банка, никто нам такого второй раз не даст!
— Лена, я…
— Что «я»? Даше четырнадцать, а она до сих пор делит комнату с девятилетним братом. Ты сколько здесь делаешь в месяц? Три паспорта в день по триста пятьдесят, я в уме посчитала. Что ты тут высиживаешь, мам? А жить ты и у тёти Тамары проживёшь! Не гоню же я тебя, я о тебе думаю! Тебе шестьдесят семь, куда тебе столько работать?
Краем глаза я видела, как Андрей перестал крутить отвёртку.
Я положила тряпочку на штатив. Первый раз за вечер подняла глаза на дочь. Сказала ровно, тем голосом, которым тридцать лет усаживала на табурет капризных детей.
— Нужна, Лена. Я с неё живу.
Лена фыркнула.
— Живёшь! На двадцать тысяч в месяц! У тебя есть где жить! У тебя тётя Тамара!
Я могла сказать ей, что я сказала правду в обоих смыслах: и что кормлюсь с неё, и что живу. Но слова застряли. Я сама почти два года их не произносила и разучилась. Я стояла и смотрела на дочь, которая в уме уже расставляла мебель в новой квартире.
Андрей положил отвёртку на прилавок, рядом со старым «ФЭДом», аккуратно, чтобы не стукнула. Постоял секунду. Потом взялся рукой за край бумажного фона, там, где он почти касается пола и где за ним начинается дверь в мою подсобку.
Андрей потянул бумагу в сторону двумя руками, осторожно, как стягивают одеяло с чужой кровати. Рулон скрипнул на стойке, белое полотно пошло вбок и открыло дверь в подсобку.
— Лен, она ж тут и живёт. На раскладушке, второй год.
Дверь была приоткрыта, и свет софтбоксов дотянулся до всего, что я почти два года прятала за белой бумагой. Раскладушка стояла сложенная у стены, сверху серое одеяло в клетку и подушка в белой наволочке. Рядом на ящике электрический чайник, чашка с синим ободком, жестяная банка из-под печенья, в которой у меня сахар. На гвозде зеркальце. На плечиках три кофты, одна поверх другой. Над ними голая лампочка, та самая, что я включаю по вечерам, когда ретушь.
Лена не двинулась. Потом шагнула к стойке, взяла бумагу обеими руками и потянула сама, до самой стены. Рулон размотался наполовину и повис, как занавес после спектакля.
— Это что? — спросила она. Не нас, а пустоту.
— Раскладушка, — сказал Андрей. — Я увидел её в сентябре. Людмила Сергеевна попросила поменять замок, дверь не запиралась. Я пришёл в семь утра, до открытия, а она спала. Вон там.
Лена повернулась к нему всем телом.
— В сентябре. Два месяца, Андрей. Ты два месяца приходил домой, ел, ложился рядом со мной и молчал.
— Она просила.
— Она просила! А ты…
— Лена, — сказала я. — Он меня тогда спрашивал. Я ему запретила.
Она медленно перевела взгляд на меня. У неё дрогнул подбородок, как у Даши в пять лет, когда та сдерживалась, чтобы не расплакаться при чужих.
— А тётя Тамара?
— В Новосибирске. У Серёжи, у сына. Дом продан, она уехала в январе, за два дня.
— В январе, — повторила Лена. — Это почти два года, мам. Я звонила тебе каждое воскресенье. Ты говорила: Тамара в бане. Тамара спит. Мы с ней сериал смотрим. Откуда ты брала трубку?
— Отсюда. Садилась на раскладушку и закрывала телефон ладонью. В пустой студии эхо, слышно каждое слово.
Лена отступила назад и села на высокий табурет, тот самый, на котором сидят, когда снимают на паспорт. Телефон выскользнул у неё из рук. На экране горел калькулятор: 1 700 000 + 2 600 000. Он погас раньше, чем она его подняла.
— Зачем? — Голос у неё пропал, и вопрос вышел шёпотом. — Зачем ты мне не сказала?
— Вы только-только сели в своей квартире. Даша перестала плакать по ночам. Я что должна была прийти и сказать: Лена, пустите меня на пол? Вас четверо в двух комнатах. Я стала бы пятой. Я бы спала на кухне и каждый вечер видела, как вы считаете метры на человека.
— Мы бы тебя взяли.
— Знаю. Поэтому и не пришла. Я хотела, чтобы у вас была квартира, а не общежитие.
Лена вдруг посмотрела на стену с фотографиями Бии.
— Я называла это каморкой. Говорила, что тут ничего нет, кроме бумаги.
— Бумага есть, — сказала я. — Свет есть. Чайник.
Андрей тихо кашлянул в кулак.
— Я в сентябре привёз ей обогреватель, — сказал он. — Поставил за фон, чтобы спину не студила. Больше ничего: деньги она не берёт, к нам не идёт. Три раза я порывался тебе сказать. Садился дома рядом, а ты про Мишины оценки, про Дашин телефон. Я и думал: завтра.
— Лена, не надо на него. Это я его держала.
Она посмотрела на нас обоих. Потом на раскладушку, на банку с сахаром, на три кофты на плечиках. Я видела, как она это складывает: воскресные звонки, мои «всё хорошо», мои вечные «я только что поела», когда меня звали к столу. Так складывается карточка в проявителе: сначала пятна, потом лица.
— Где ты моешься? — спросила она.
— В бане по средам. Бельё стираю в раковине в подсобке. Я не бедствую, Лена. Мне не плохо. Мне просто негде было.
— Тебе негде было, — повторила она. — У тебя была квартира. Двушка. Твоя.
— Она ваша. Вы в ней живёте.
Лена закрыла лицо руками. Плечи у неё задрожали, но звука не было: она всегда так плакала, ещё девочкой, когда я ругала её за двойки. Я подошла и положила ладонь ей на макушку. Хвост съехал на сторону, волосы были холодные с улицы.
— Я про трёшку, — сказала она в ладони. — Я тебе про трёшку. Про тётю Тамару.
— Знаю.
— Андрей, — она подняла голову. — Бери машину. Мама, собирай вещи. Прямо сейчас.
— Куда?
— Домой. Домой, мам. В свою квартиру.
Мы уехали в десятом часу вечера. Андрей вынес из подсобки три сумки и коробку с документами, за чайник он потянулся, но я сказала: оставь, утром мне тут чай заваривать. Лена сама погасила свет, проверила, закрыта ли дверь, и дважды дёрнула ручку, как Андрей учил: замок после его ремонта держал надёжно.
Даша встретила нас в прихожей, в серой толстовке: Андрей позвонил из машины, и она не спала. Она молча взяла у него одну сумку и понесла в маленькую комнату. Когда я вошла следом, со стены уже были сняты её плакаты, а стол стоял пустой.
— Баб, ты тут будешь, — сказала Даша. — Я в зале на диване, он раскладывается. Мне так даже лучше.
— Даш, у тебя уроки…
— Баб. — Она так посмотрела, что я замолчала.
Миша утром вышел на кухню в майке и растерянно посмотрел на меня.
— Бабуль, ты теперь у нас живёшь?
— Если пустите.
Он кивнул, взял со стола булку и больше не спрашивал.
Лена в то утро в девять позвонила в аптечную сеть. Я стояла в дверях кухни, в Лениной кофте, мои сумки ещё стояли в прихожей нераспакованные. Она сказала: спасибо, мы решили не продавать, и положила трубку. Про трёшку не было ни слова ни в тот день, ни в следующий. Однажды за завтраком только спросила: «Мам, тебе у окна удобнее или у стены?» — про кровать.
Андрей в субботу погрузил раскладушку в машину и отвёз на дачу. Сказал: пусть там гостям будет, летом пригодится. Чайник я оставила. Включаю его по утрам, когда прихожу открывать студию: пока греется, раскладываю на прилавке карточки. За бумажным фоном по-прежнему стоит голая лампочка, но под ней уже никто не спит.
В среду Лена пришла в студию без пуховика, в свитере. Села на высокий табурет под софтбокс, поправила хвост.
— Сними меня на паспорт, — сказала она. — У меня в декабре истекает.
Я сняла. Она не улыбалась, как положено. Я посмотрела на экран, потом на неё.
— Подбородок опусти.
Она опустила. Я щёлкнула ещё раз.
— Сколько с меня?
— Триста пятьдесят. Как всем.
Лена положила на прилавок рядом с «ФЭДом» три сотенные и пятьдесят рублей мелочью и ещё постояла, глядя на край бумажного фона, который теперь висел ровно, как обычно, и закрывал только подсобку.

