Infornations.com
Истории

Сын кричал на меня в прихожей про сто сорок тысяч за место на кладбище. Невестка вышла из кухни и напомнила ему про март

10 min read

Сын кричал на меня в прихожей про сто сорок тысяч за место на кладбище. Невестка вышла из кухни и напомнила ему про март

Сто сорок тысяч на другом кладбище?! А рядом с отцом?!

Олег кричал, загородив собой всю прихожую, и после каждого слова хлопал себя по ладони сложенной вчетверо квитанцией. Куртка нараспашку, на шее красные пятна. Прихожая у меня узкая: вешалка, низкая тумбочка с кружевной салфеткой, телефон на стене, полосатая дорожка. Я стояла у вешалки в чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы, в чёрном платке, и прижимала к груди прозрачную папку.

Я только что вошла с улицы. Олег открыл своим ключом, пока меня не было, и приехал не один. Таня прошла на кухню ставить чайник, как всегда, и теперь стояла в проёме со связкой ключей в руке: так и не успела убрать её в сумку.

Меня зовут Ирина Владимировна, мне семьдесят. Тридцать лет я просидела в бухгалтерии мебельного комбината в Абакане, и никто не повышал на меня голос. А родной сын стоял в метре и орал, как на кассиршу, которая обсчитала его на сдаче.

Квитанция была за место на новом кладбище, за городом, на выезде к трассе. Участок с оградкой, сто сорок тысяч. Шесть лет я откладывала с каждой пенсии по две тысячи и прятала конверт за шкафом. Сегодня с утра ездила на двух автобусах подписывать последние бумаги, они лежали теперь в папке у меня на груди. А квитанцию за задаток позавчера сунула под салфетку и забыла. Олег, пока дожидался, зачем-то эту салфетку поднял.

В воскресенье он просил у меня восемьдесят пять тысяч: у его «газели» посыпалась коробка передач, а «газель» вся его работа, он возит мебель по Хакасии. Раньше я давала. Пятьдесят тысяч на аренду бокса, потом сорок на резину. Ничего не вернулось, и я ни разу не напомнила. В воскресенье я сказала, что денег нет, и больше ничего. Я знаю своего сына: на отказ он сначала обижается, потом давит, потом приходит с Таней.

Про отца он кричал громче всего. Так он кричал в десять лет, когда прятал дневник с двойкой. Чем больше шума, тем меньше шанс, что тебя спросят про главное.

Мужа, Виктора Семёновича, мы похоронили на старом городском кладбище, на склоне над рекой. Десять лет назад. Я сразу заплатила за двойное место и огородила его целиком: левая половина ему, правая мне, чтобы потом не гонять детей. Ответственным за захоронение в бумагах записали Олега: в тот день я ничего не соображала, а он сказал: мам, давай на меня, так проще. Я подписала не читая. Каждое воскресенье я сама красила там калитку, а справа все эти годы ровно зеленел мой дёрн. Я садилась на лавочку и смотрела на него, как на застеленную кровать.

В марте у Тани за одну ночь умерла мать. Нина Васильевна, шестьдесят восемь лет: вечером звонила, спрашивала про рассаду, а утром не проснулась. Я узнала от самой Тани. Олег мне не позвонил.

Хоронили в понедельник. Олег сказал только: на старом, мам, всё решено, тебе приезжать не надо. Я поехала, на автобусе, в этом самом платке. Подумала: зайду сначала к Виктору, положу гвоздики, потом уже к ним. Калитка в нашу оградку была открыта. Справа, на моём дёрне, лежали пласты земли и рыжий песок, а двое рабочих курили у забора, опершись на лопаты.

Олег стоял у края ямы и в мою сторону не повернулся. Таня держалась за оградку обеими руками, белая как стена. Что я могла сказать? Закричать над ямой, в которую через час опустят её маму? Гвоздики я положила слева, к Виктору. И промолчала, ради Тани.

Через два дня Олег как ни в чём не бывало заехал за банкой огурцов. Про оградку ни слова. Я тоже ни слова. В октябре я поехала на загородное кладбище и купила себе место. Не из обиды. Мне семьдесят, а лежать, оказывается, негде.

Теперь он орал, а я смотрела на его руку с квитанцией.

— Мне на коробку восемьдесят пять тысяч не нашлось, а себе на кладбище нашлось! Отец там один, а ты от него в другое место собралась, при живом сыне!

— Положи квитанцию, Олег.

— Не положу! Десять лет это место тебя ждало! Люди узнают, скажут, что мы с Таней тебя до такого довели!

Над его плечом Таня перестала звенеть ключами. Она всегда ими звенит, когда волнуется, и вот звона не стало.

— Что ты молчишь? Что тебе не так рядом с отцом?

Я расстегнула верхнюю пуговицу, потому что стало душно. Платок снимать не стала. Сказала так тихо, что он сам наклонился:

— Рядом с отцом занято, Олег. С весны.

Олег замер с занесённой рукой. Квитанция повисла над ладонью и не долетела: хлопка не вышло. На кухне щёлкнул, остывая, чайник. Таня шагнула из проёма, и по её лицу я поняла, что про март сейчас заговорю уже не я.

Таня заговорила не сразу. Из проёма она вышла на полшага, связка в её руке съехала к бедру и повисла на одном пальце.

— Там же моя мама, Олег. Ты врал, что разрешила.

Она не кричала. Таня вообще не умеет кричать: за все годы, что она в нашей семье, я не слышала от неё ни одного громкого слова.

Олег повернулся к ней всем корпусом. Квитанция опустилась и повисла вдоль ноги, как у школьника, у которого отняли шпаргалку.

— Тань, не при матери…

— Как раз при матери. — Она смотрела на него так, будто видела впервые. — Ты сказал мне на кухне в то утро: мама сама предложила. Сама тебе позвонила и сказала, пусть Нина Васильевна ляжет рядом с Витей, места хватит. Слово в слово, Олег.

Мне он не звонил. В то утро я ещё не знала, что Нины Васильевны больше нет.

— Ну послушай. Ритуальщики требовали решить в тот же день, на новом кладбище мест не было до апреля, а ты сидела на полу в коридоре и ничего не слышала. Что мне было делать? Я ответственный за захоронение, мне открыли за пять минут, и всё. — Он повернулся ко мне. — Мам, ну два метра земли! Ты туда двадцать лет не собиралась!

— Мне семьдесят, Олег.

— Я не про то…

— Ответственным я тебя записала сама. Чтобы тебе было меньше хлопот. А ты этой бумагой распорядился, как собственным гаражом.

Я развязала узел под подбородком, не торопясь, свернула платок и повесила его на крючок вешалки. Двадцать лет так делаю, когда прихожу домой. Руки делали это сами, пока голова искала слова.

— Вы знали, — сказала Таня. Не спросила, а сказала.

— Увидела в тот же день. У калитки, с гвоздиками в руке.

— И молчали. Полгода.

— Ты хоронила мать, Таня. Мне было не с руки лезть к тебе со своими оградками.

Она кивнула, будто ждала именно этого ответа. Потом посмотрела на меня, и я увидела, что она вспомнила то, что вспомнила и я.

После похорон, у ворот кладбища, Таня взяла меня за обе руки. Руки у неё были ледяные. Она сказала: «Ирина Владимировна, я вам этого никогда не забуду. Что вы так, ради мамы, ради нас». Я кивнула. А что мне оставалось? Стоит женщина, у которой в понедельник утром закопали мать, и благодарит тебя за то, чего ты не делала. Разве скажешь ей: не меня благодарите, спросите мужа?

— Я вас тогда благодарила, — сказала Таня. — Я вам потом пироги носила. Вы ели и ни слова не сказали.

— Пироги были вкусные.

Она вдруг засмеялась, коротко, почти без голоса, и сразу перестала.

— Мам, — Олег старался говорить ровно. — Ты бы мне сказала сама, если бы была против. Ты же молчала. Значит, не была против.

— Я бы сказала «да», Олег, — ответила я. — Спроси ты меня хоть по телефону, хоть из машины, я бы сказала «да». Нина Васильевна мне не чужая, мы с ней Максимку растили по очереди, она по вторникам, я по четвергам. Мы бы вместе решили, кому лежать слева, кому справа. А ты не спросил. Тебе проще было соврать жене, чем позвонить матери.

Олег открыл рот и закрыл. На его лице было то же выражение, что и в десять лет, когда я нашла дневник: сначала испуг, потом обида на того, кто нашёл.

— Я как лучше хотел…

— Для кого?

Он промолчал.

Таня сняла с вешалки свою куртку. Ключи в её руке звякнули в последний раз, и она убрала их в карман.

— Я ухожу, — сказала она мне. — Не от вас. Простите. Завтра приду.

Олег пошёл за ней, на пороге обернулся, будто хотел что-то добавить, но не добавил. Квитанция осталась у него в руке, и он так и унёс её, смятую, в кулаке. Лифт приехал сразу.

На кухне давно остыл чайник. Я постояла, потом достала из шкафа две чашки, которые Таня уже вынула, и поставила обратно. Налила воды из-под крана и выпила стоя, в пальто. Пальто я сняла, только когда за окном совсем стемнело.

Таня пришла на следующий день в восемь утра, одна, без звонка. Села на тумбочку для обуви, прямо на кружевную салфетку, и достала из сумки конверт.

— Семьдесят тысяч. Это половина. Вторую пусть отдаёт он сам, из своих, когда решится.

— За что?

— За ваше место. Моя мама лежит там, где вы себе держали, значит, я вам должна, а не вы мне.

Я хотела отказаться. Потом посмотрела на неё и взяла. Если бы я не взяла, она унесла бы эти деньги домой и носила бы потом, как камень в кармане.

— Ещё я заказала табличку, — сказала Таня. — На калитку. Чтобы обе фамилии. Ермаков Виктор Семёнович и Лаврова Нина Васильевна. Если вы не против.

— Не против.

— А маму переносить не надо? Вы скажите, я пойму. Я найду деньги.

— Нину Васильевну я тревожить не дам, — сказала я. — Я к одному человеку ходила на это кладбище десять лет, теперь буду ходить к двоим.

Таня опустила голову, и по тому, как у неё задрожали плечи, я поняла, что до этих слов она не плакала ни в понедельник, ни в четверг, ни после.

Олег не показывался пять дней. Звонил мне раз, спросил, как здоровье, и положил трубку, не дождавшись ответа. Коробку на «газели» он починил: занял восемьдесят пять тысяч у напарника под расписку и первые две недели ездил на автобусе, как я. У меня он больше не просил, ни тогда, ни потом.

В воскресенье утром он позвонил в дверь. Своим ключом он больше не открывал.

— Собирайся, мам. Поедем.

Мы поехали сначала на старое кладбище. Он молча открыл калитку, достал из багажника банку краски и два часа красил оградку, а я сидела на лавочке и смотрела, как он макает кисть, не стряхивая излишек. Капли ложились на траву и на песок. Я ничего не сказала. Нина Васильевна лежала в правой половине, холмик за лето осел, ленты на венке выцвели.

Во второе воскресенье мы поехали на новое кладбище. Участок у меня на самом верху, с видом на трассу и степь, в ветреный день там слышно, как свистит проволока на оградке. Олег ходил по участку, мерил его шагами, потом достал рулетку и замерил по-настоящему. Зачем, я так и не спросила.

На третье воскресенье приехала и Таня. Табличку она привезла завёрнутой в полотенце и сама прикрутила к калитке, проверив, ровно ли. Две строки, чёрным по светлому металлу, одна под другой, одинаковыми буквами. Постояла с минуту, прижав ладонь к калитке.

Потом мы вернулись к машине, и Олег сказал, глядя в лобовое стекло, не на меня:

— Мам, прости.

— Краску на калитку возьми, — ответила я. — Облупилась с краю.

Он понял. Улыбнуться не улыбнулся, но плечи у него опустились.

В тот же день мы поехали на новое кладбище и посадили у моего места куст сирени, пока земля не встала. Саженец за триста рублей, в мешковине, с двумя почками на макушке. Олег рыл яму лопатой с коротким черенком, а я стояла рядом в тёплых брюках и показывала, где копать: чтобы корни не лежали вплотную к оградке.

— Мам, — сказал он, отряхивая колени. — А чего сирень, а не рябина?

— Рябина у Виктора. Мне надо своё.

Он утрамбовал землю ногой и полил из бутылки, потом смял бутылку и сунул в карман: мусорного бака на кладбище нет.

— И пусть они там вдвоём разговаривают, — сказала я, кивнув в сторону города, где на склоне над рекой лежали Виктор и Нина Васильевна. — На вашей свадьбе двух слов друг другу не сказали, сидели и косились. Теперь наговорятся.

Олег засмеялся. Первый раз за месяц. Таня стояла в стороне, у машины, держала мою прозрачную папку и тоже улыбалась, хотя глаза у неё были красные.

Квитанцию Олег принёс на следующей неделе. Разгладил утюгом, как гладят справку, и молча положил на тумбочку. Теперь она лежит в папке со всеми остальными бумагами, а под кружевной салфеткой ничего нет.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *