Infornations.com
Истории

Дочь влетела в комнату внучки с тетрадью и закричала, что сто тридцать тысяч на репетиторов выброшены зря. Внучка задала матери один вопрос про её брата

8 min read

Дочь влетела в комнату внучки с тетрадью и закричала, что сто тридцать тысяч на репетиторов выброшены зря. Внучка задала матери один вопрос про её брата

Сто тридцать тысяч на репетиторов?! Ей замуж, а не в медицинский!

Наталья стояла над моим письменным столом и размахивала тетрадью в клетку, свёрнутой в трубку, у самого моего носа. Тетрадь была мятая, с загнутыми уголками, и я знала в ней каждую строчку. Ксюша вела её с января: число, предмет, сумма. Лампа с зелёным абажуром освещала только кулак моей дочери и мои очки. Ксюша прижимала к груди учебник химии, как щит, и смотрела в пол. Чай в моей кружке остыл ещё часа два назад.

Комнатка у меня маленькая, вторая из двух, и с осени она стала кабинетом. Узкий стол под лампой, стопки толстых учебников, тетради в простых обложках, раскладной диван с клетчатым пледом, тёмный книжный шкаф. Обои коричневые, в завитках, на окне морозный узор. Только шесть вечера, а за стеклом уже совсем темно.

Я Галина Петровна, мне семьдесят. Сорок лет я проработала медсестрой в Оренбурге, сначала в хирургии, потом на приёме в поликлинике. Пенсия у меня тридцать одна тысяча, я умею с неё жить и ещё откладывать на лекарства. Ксюша моя внучка, ей семнадцать, одиннадцатый класс.

Врачом она хочет быть с девятого класса. В тринадцать лет сама нашла у меня в шкафу учебник анатомии семьдесят восьмого года и читала его под одеялом с фонариком, пока я не отобрала, чтобы глаза не портила. Потом вернула. А Наталья, её мать, сказала ей за кухонным столом, при всех: «Девке институт ни к чему. Иди в колледж на бухгалтера и замуж, пока не засиделась». Ксюше было пятнадцать. С тех пор эта фраза стояла у нас в доме, как шкаф в коридоре: все обходили, никто не выносил.

С прошлого января я стала платить Ксюше двух репетиторов, по химии и по биологии. Втайне от Натальи, двенадцать тысяч в месяц из моей пенсии. Нашла сама, через бывших коллег: химию ведёт Ирина Васильевна, преподаватель университетского лицея, биологию студент-ординатор Дмитрий. Ксюша ходила к ним после школы, а дома говорила, что в библиотеку. Деньги я каждый месяц клала в конверт и отдавала ей в руку, а она записывала в тетрадку. Тетрадка и подвела нас.

В октябре Ксюша переехала ко мне с рюкзаком и сумкой с учебниками. Сказала матери, что дома не позанимаешься: каждые полчаса «хватит сидеть», «помоги с ужином», «всё равно не поступишь». Наталья махнула рукой: «Поживи у бабки, надоест, вернёшься». Про репетиторов она не знала ничего.

Весной она позвонила мне с просьбой. Артём, её сын, мой старший внук, женился в июле, ему надо было полтораста тысяч на свадьбу. Не одолжу ли я. Я сказала, что свободных денег у меня нет. Это была правда, потому что свободные деньги у меня как раз уходили в конверты. Наталья обиделась. Сказала: «Как нет? У тебя пенсия». Свадьбу сыграли скромнее, чем ей хотелось, и она это запомнила.

Сегодня Ксюша заехала к матери за зимними сапогами и оставила рюкзак в коридоре. Тетрадь лежала сверху. Наталья работает администратором, считать умеет, и ей хватило десяти минут, чтобы сложить строчки: двенадцать тысяч на одиннадцать месяцев. Сто тридцать две. Она бросила всё и приехала ко мне на автобусе, прямо в пальто и в сапогах, без звонка, и пока поднималась на третий этаж, у неё уже был готов весь монолог.

— Сто тридцать тысяч, мама! Я у тебя полтораста на свадьбу брата просила, а ты мне: денег нет! А тут химия, биология, как для принцессы! Тебе семьдесят лет, ты что себе думаешь?

— Наташа, тише.

— Не буду я тише! Девчонке с пятнадцати лет говорят, что дорога одна. Шесть лет учиться, потом ординатура, а кормить кто будет? Ты? Тебе до ординатуры дожить надо!

Я слышала, как Ксюша втянула воздух. Я положила карандаш, которым проверяла её задачу по химии, и сказала ровно:

— Плачу сама, Наташа. С пенсии, по двенадцать тысяч.

— На шею села! — не унималась Наталья. — Ты ей кошелёк, а она тебе спасибо хоть раз сказала? Обманывала родную мать, в библиотеку она ходила, а сама…

Она осеклась. Я не знаю, что она хотела договорить. Ксюша медленно опустила учебник на стол. Лицо у неё побелело, а пальцы, наоборот, налились красным, как после мороза. Я видела её такой один раз, когда она сдавала пробный экзамен и поняла, что не знает ответа.

Ей в этой семье слишком часто отвечали одним и тем же словом: «денег нет». Она выпрямилась, не выпуская из рук учебник, посмотрела на мать так, как не смотрела никогда. Подбородок у неё сперва дрогнул, а потом встал твёрдо, как у меня в молодости.

— Мам, а Артёму ты три года репетиторов оплачивала.

Ксюша сказала это тихо, глядя матери в лицо. Рука с тетрадью, которая только что ходила у меня перед носом, начала опускаться, медленно, как у человека, у которого вдруг кончились силы.

— При чём тут Артём? — спросила Наталья. Голос у неё стал чужой.

— При том, что математика три раза в неделю. Потом платный колледж. Потом права, ты за них сама платила наличными, я видела конверт. А мне ты говорила: денег нет, девочке ни к чему. Каждый год, мам. Мне было двенадцать, я делала уроки в соседней комнате и слушала, как Артёму объясняют интегралы. Через стенку.

— Он парень, — сказала Наталья. — Ему семью кормить.

— А мне замуж, да? Чтобы кто-то другой кормил?

Наталья хотела ответить и не нашла чем. Она села на край моего дивана, на клетчатый плед, так, как будто у неё отказали ноги. Тетрадь лежала у неё на коленях, и она смотрела на неё, как на чужую.

Я подтянула лампу поближе к раскрытой тетрадке с Ксюшиными задачами, чтобы свет падал ровно. Руки у меня почему-то дрожали, и я хотела, чтобы это было не заметно.

— Ты Артёму платила три года, Наташа, — сказала я. — Я тебе за это ни слова не сказала. Он мой внук. Я и сейчас ничего не говорю про деньги. Я говорю, что у девочки экзамен в июне.

— Артём другое дело, — сказала Наталья, но уже без нажима.

— Чем другое? — спросила Ксюша.

Наталья молчала. Было слышно, как за окном скребёт лопатой дворник и как в соседней комнате тикают старые часы. Я вдруг поняла, что дочь не знает ответа. Ей никто никогда не задавал этот вопрос, потому что ответ казался всем очевидным.

— Ты правда хочешь шесть лет? — спросила она наконец.

— Правда.

— И ординатуру?

— И ординатуру.

— А жить где?

— Здесь, у бабушки. А потом в общежитии, если поступлю на бюджет.

— На бюджет, — повторила Наталья. — Без блата?

— Без блата. Я химию на девяносто хочу сдать. Мне Ирина Васильевна говорит, что я могу.

Наталья встала. Сложила тетрадь пополам, как складывают платёжку, и положила на край стола, ровно туда, откуда взяла. Хотела что-то сказать мне, но вместо этого застегнула пальто на все пуговицы и пошла в прихожую. Замок щёлкнул тихо, и было слышно, как она медленно идёт вниз по лестнице, не торопясь, будто считает ступеньки.

Ксюша села на её место на диване и заплакала. Не громко, просто слёзы шли, а она их не вытирала. Я села рядом, на плед, и долго держала её за руку. Мне хотелось сказать, что всё будет хорошо, но я сорок лет работала в больнице и знаю, что так не говорят.

— Баб, а ты на меня не злишься, что я при тебе так?

— Нет. Я злюсь, что молчала про Артёма.

Наталья не звонила до декабря. Потом Ксюше на карту пришло восемь тысяч, без записки и без слова. Ксюша хотела вернуть. Я сказала: оставь, купи себе книги по биологии, которые тебе Дмитрий называл. Она купила.

Зиму она занималась так, что мне приходилось выключать ей лампу в одиннадцать, чтобы она ложилась спать. В апреле Наталья позвонила мне в субботу, я решила, что случилось что-то с Артёмом. Она спросила, ест ли Ксюша нормально. Я ответила, что ест. Она сказала «ну ладно» и повесила трубку.

В июне Ксюша сдала химию на восемьдесят шесть, биологию на восемьдесят два. В июле нашла себя в списках Оренбургского медицинского, на бюджете. Мы с ней в тот день сидели на кухне, смотрели на экран и по очереди читали фамилию вслух, будто она могла измениться.

На праздничный ужин Наталья не пришла. Я накрыла стол на троих: Ксюша, я и Артём с женой. Наталья прислала сообщение, что у неё дела. Мы не стали обсуждать.

Зато в сентябре, в первую неделю занятий, она пришла сама. Позвонила в дверь, постояла на пороге в том же пальто, поставила на табуретку в прихожей магазинный торт «Прага» и спросила, нужны ли Ксюше тетради. Ксюша сказала, что нет, у неё уже есть. Наталья кивнула. Остаться на чай не захотела, но торт мы ели втроём.

В тот вечер я достала из шкафа свой фонендоскоп. Сорок лет он лежал у меня в кармане халата, мембрана потёртая, трубки я меняла дважды. Я протёрла его спиртом и повесила Ксюше на шею. Она стояла посреди комнаты, придерживая его обеими ладонями, как птицу.

— Баб, он же твой.

— Был. Слушай им хорошо.

Лампа с зелёным абажуром стоит на том же столе. Ксюша сидит под ней до одиннадцати, фонендоскоп висит на спинке стула. Я иногда приношу ей чай и ставлю на край, подальше от тетрадей. Пока не остыл, она его выпивает.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *