Пятнадцать тысяч в месяц — какой-то Лене! А внукам ни рубля!
Вика перегнулась через круглый стол и сунула мне в лицо телефон. Экран горел белым. Цифр без очков я не разобрала бы, да и не надо было: я знала, что на нём. Четырнадцать строк, одна под другой, одна и та же сумма, одно и то же имя.
Было последнее воскресенье ноября, День матери. Стол накрыт в большой комнате: круглый, под абажуром с бахромой, на кружевной скатерти, которую ещё моя мама вязала. Курник я испекла с утра, оливье нарезала вчера, голубцы стояли в миске под полотенцем. Дима принёс розовые тюльпаны, Вика торт в прозрачной коробке. Внуков, девятилетнего и шестилетнюю, они оставили у её подруги. «Поговорим без детей», сказала Вика по телефону, и я должна была сразу понять, что разговор уже назначен.
Меня зовут Ирина Владимировна, мне шестьдесят шесть. Тридцать семь лет я бухгалтер, шесть лет как вдова. Живу в двух комнатах в старом сталинском доме в Кузнецке: потолки три двадцать, пол скрипит у серванта, за стеклом которого стоит хрусталь, никому не нужный.
Вике тридцать пять. Сидела она так, будто это я пришла в её дом: длинные тёмные волосы, горчичное платье в обтяжку, телефон над пирогом, как жезл. За двенадцать лет в нашей семье она стала главной по деньгам. Дима, мой сын, получает зарплату на отдельную карту с лимитом. Ипотеку за их трёшку считает и платит Вика. А мне она однажды сказала: «Ирина Владимировна, давайте я вашу выписку посмотрю, вы же в приложениях не разбираетесь». Мне, у которой за плечами тридцать семь лет проводок.
Дима стоял у неё за спиной с вазой в руках. Поставить вазу на стол он не успел и так и застыл, глядя поверх головы жены на хрусталь. Этот взгляд я знаю с его пяти лет: так он смотрел, когда разбил мамину чашку. Мягкий он у меня. В детстве прятался за мою юбку, в тридцать восемь прячется за жену.
С октября прошлого года я сдаю однокомнатную квартиру, которую оставила мне моя мать. Пятнадцать тысяч в месяц. Деньги приходят на карту пятого числа и в тот же день уходят. Не на мои зубы и не на окна, которые давно просят замены. Пенсия у меня двадцать восемь тысяч, живу не широко, но живу. Я дала слово одной женщине и ни разу его не нарушила. Знал только Дима. Он с прошлой осени ни разу не заикнулся об этом при Вике, и я его не винила: я сама просила молчать.
Внучке на шесть лет в сентябре я подарила книжку и пятьсот рублей. Вика перелистала книжку при мне и сказала: «Ну да, бабушка у нас экономная». Я улыбнулась и налила ей чаю.
В октябре этого года Вика попросила у меня сто пятьдесят тысяч на кухню. Они давно собирались менять гарнитур. Я сказала: «Свободных денег нет». Вика поджала губы, но спорить не стала. До этого она не раз говорила, что квартиру я всё равно внукам оставлю, так чего ждать. Я отвечала: «Оставлю». Не ждала от неё ничего другого.
В начале ноября она помогла мне поставить банковское приложение. Села рядом, водила по экрану пальцем. Потом прокрутила вниз и сказала: «Хм». Больше ничего. Три недели ходила и молчала, а потом позвонила про подругу и разговор без детей.
Теперь она трясла телефоном над курником.
— Вы нам отказали, у вас денег нет, а какой-то Лене четырнадцать месяцев подряд! — Голос ломался на высоких. — Я считала. Двести десять тысяч! Наши дети могли ходить в бассейн! Это кухня! А вы сидите тут в своём хрустале!
Я не стала кричать в ответ. Тридцать семь лет сводила чужие балансы и усвоила: кто громче всех требует отчёта, тот чаще всех боится увидеть свой. Сняла очки с цепочки, положила рядом, допила остывший чай и поставила чашку на блюдце. Звякнуло негромко, но в комнате стало так тихо, что слышно было, как капает кран на кухне.
— Не какой-то. Она каждый день к больной ходит, — сказала я.
Вика моргнула.
— К какой ещё больной? — Голос стал тоньше. — У вас нет никаких больных. Дима, ты слышишь? У неё чужая женщина на довольствии, а мы с детьми на ипотеке!
Она так и не обернулась. Не видела, как у Димы дёрнулась щека. Я видела. Он смотрел на меня, и я чуть заметно кивнула. Четырнадцать месяцев я держала это в одиночку и устала держать.
Дима опустил вазу на скатерть. Тюльпаны качнулись, и один лепесток упал рядом с курником. Он вдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и открыл рот.
Дима сказал это, не глядя на жену. Смотрел на упавший лепесток, будто разговаривал с ним.
— Вик, это сиделка твоей мамы. Ты ж платить отказалась.
Телефон в руке у Вики опускался медленно, как флаг, когда стихает ветер. Повернулась она не к мужу. Ко мне. Виноватого она всегда сначала искала на другом конце стола.
— Какая сиделка? — Она засмеялась, коротко и нехорошо. — У мамы соцработница. Я всем говорила. Бесплатно ходит.
— Из собеса к ней пришли один раз, — сказала я. — Померили давление, записали в журнал и сказали, что очередь на уход до весны. Весны Нина Васильевна ждать не могла.
В октябре прошлого года у неё случился инсульт. Я приехала в больницу с Димой на третий день. Правая сторона у сватьи не слушалась, говорила она по одному слову, с паузами. Взяла меня за запястье левой рукой, холодной, и сказала: «Ира, дочери не говори. Ей и так тяжело. Ипотека, дети. Расстроится, что не может».
Дима в ту же неделю спросил у Вики, нельзя ли сброситься на женщину, хоть тысяч пятнадцать. Вика ответила: ипотека, двое детей, откуда. Мама справится, к ней ходит соцработница. Просить второй раз он не стал. Пришёл ко мне.
Я бухгалтер. В тот же день поехала в неврологию, поговорила с санитарками, и к вечеру знала: есть Елена, пятьдесят два года, бывшая медсестра, ходит по домам. Для Нины Васильевны она просто Леночка. Договорились на пятнадцать тысяч: каждый день с восьми до трёх. Поднять, умыть, накормить, дать таблетки, сделать укол, посадить в кресло у окна, чтобы смотрела во двор. Квартиранты платили мне те же пятнадцать, и я решила не усложнять: пришло пятого, ушло пятого.
— Вы за моей спиной… — Вика говорила уже шёпотом. — Дима, ты знал?
— Знал, — сказал Дима. — Я тебя просил в октябре. Ты сказала: откуда у нас. Я больше не просил.
— Почему мне никто не сказал? — Вика смотрела уже на меня. — Четырнадцать месяцев!
— Потому что она просила. Не говорить дочери. Боялась, что ты расстроишься, что нечем помочь. Я слово дала. Сегодня говорить не собиралась, Вика. Ты сама достала телефон.
— А кухня? Вы мне сказали: денег нет!
— Свободных нет. Все до рубля тут. — Я показала на телефон. — Четырнадцать переводов по пятнадцать тысяч, двести десять. Выписки у меня распечатаны, я бухгалтер. Пройдёмся по датам?
Вика положила телефон на скатерть экраном вниз, рядом с лепестком. Села. Горчичное платье задралось, она не поправила.
— Как она? — спросила тихо. Первый раз за вечер без злости.
— Говорит медленно. Правая рука не слушается. Елена пересаживает её в кресло у окна. Каждое утро Нина Васильевна спрашивает, не звонила ли ты.
— Я не знала.
— Не спрашивала, — сказала я. — Я не упрекаю, Вика. Рассказываю, как было.
Она встала. Молча сняла с вешалки пуховик, застёгивать не стала. Дима шагнул за ней: «Я с тобой». «Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Посиди с мамой». Дверь закрылась без хлопка. Это удивило меня больше всего.
Мы остались вдвоём с нетронутым курником. Дима сел, потёр лицо ладонями.
— Мам, я трус.
— Знаю, — сказала я и налила ему чаю, потому что надо было чем-то занять руки. — Год ты мог ей это сказать. Любой день.
— Знаю.
В двадцать минут первого ему пришло сообщение. Он повернул ко мне экран. «Я у мамы. Останусь». Ни «прости», ни «вы виноваты». Больше ничего.
Назавтра я поехала к сватье и повезла тюльпаны, которые принёс Дима, прямо в той вазе, чтобы не помялись по дороге. Дверь открыла Елена. Сказала, не дожидаясь вопроса: «Дочь ваша вчера до полуночи сидела на краю кровати, ничего не говорила. Только руку держала. Левую, ту, что чувствует».
Нина Васильевна лежала у окна. Первое, что она спросила, медленно, по слогам: «Приехала?» «Приехала», — сказала я. Она кивнула и про это больше не говорила. Вазы у неё в доме не нашлось, цветы ей никто не дарил со времён похорон мужа. Елена поставила тюльпаны в трёхлитровую банку.
Пятого декабря мне позвонила Елена. «Ирина Владимировна, от Вики пришло семь с половиной. Сказала, с этого месяца пополам». Я отправила свою половину. Семь пятьсот и семь пятьсот, так даже удобнее считать.
С Викой мы по-прежнему на «вы». Она по-прежнему называет меня Ириной Владимировной, только теперь здоровается, глядя в глаза. Про кухню не заговаривала. Дима в январе сам поменял смесители на старой, я смотрела и не помогала.
Распечатки четырнадцати переводов я не выбросила. Лежат в папке, подписанной «Нина В.». Сверху лист за декабрь: одна строчка, семь пятьсот. Впервые за пятнадцать месяцев сумма другая.

