Маткапитал на наш дом отдашь! Второй этаж для вас же строим!
Галина Петровна выкрикнула это над собственным наполеоном. Она встала во главе стола, вся в ярко-фуксиевой блузке с золотой брошкой, рыжее каре стояло как шлем. В руке у неё был не нож для торта, а свёрнутый в трубку лист чертежей, и этой трубкой она тыкала в мою сторону, как указкой.
Меня выписали из роддома в то утро, в одиннадцать. Дочке было четыре дня, три килограмма триста восемьдесят граммов. Она спала в нашей комнате за приоткрытой дверью и сопела так тихо, что я каждые две минуты оборачивалась. Я сидела за столом в сером кардигане поверх белой футболки, без косметики и держала обеими руками кружку с остывшим чаем. От запаха жареной курицы меня мутило.
Лёши за столом не было. Он двадцать минут назад уехал в аптеку за смесью, потому что молока у меня пока кот наплакал. Когда во дворе хлопнула калитка, Галина Петровна встала. Потом я поняла: она ждала именно этой калитки.
Белая скатерть с вышивкой, оливье в хрустальной салатнице, солёные огурцы, капустный пирог, куриные ножки с картошкой, а в центре домашний наполеон: Галина Петровна пекла его вчера до двух ночи. На буфете стоял букет розовых роз и большой розовый бант из атласа. Лёшины друзья привезли его к роддому, а я не дала цеплять на машину и забрала с собой.
Свёкор Михаил сидел с краю, там, где стол упирается в лестницу. Лестница у нас голая: сосновые ступени, под ними пустота, перил нет. Два года я хожу мимо неё, держась за стену. Когда Галина Петровна выкрикнула про маткапитал, Михаил остановил вилку с огурцом на полпути ко рту. Из-за уха у него торчал плоский плотницкий карандаш, как всегда.
Мы с Лёшей женаты два года, и все два года живём в одной комнате в доме его родителей, на окраине Тюмени. Четырнадцать метров: диван, шкаф и кроватка, которую Лёша поставил боком, иначе не открывалась дверь. «Достроим второй этаж, будет ваш». Это Галина Петровна говорит каждую осень. Я ещё в первый год перестала отвечать. Лёша кивает: мама хочет как лучше.
Второй этаж Михаил строит сам, по вечерам и выходным. Перекрытия положил в прошлом году. Стен пока нет, над лестницей натянута плёнка, и в дождь на ступени капает. Я знаю, почему так долго: кончаются деньги. Я веду тетрадь с первого месяца. Я администратор в стоматологии, привыкла записывать. За два года мы с Лёшей отдали на этот дом четыреста с лишним тысяч. Лёша носил маме зарплату в конверте, а я до декрета переводила ей на карту свои сорок тысяч, «на хозяйство».
Сертификат на маткапитал ещё не пришёл. Сумму я знала по калькулятору в телефоне: около семисот тридцати тысяч. Мы с Лёшей считали по ночам шёпотом. Однушка в новостройке, первый взнос, свой звонок в дверь. Но Галина Петровна, видимо, слышала сквозь стену или просто умеет считать чужие деньги. Две недели до родов она вставляла в каждый разговор «когда придут ваши деньги» и «бригада готова с понедельника».
Чертежи она заказала у сына знакомой, пока я лежала в роддоме. Развернула их на столе ещё до торта, и меня тогда кольнуло: на втором этаже нарисованы четыре комнаты и ванная. Нас трое. Я сказала себе, что это на вырост, и промолчала. Промолчала и про Лёшину сестру Лену, которая живёт в Екатеринбурге. Последний месяц Галина Петровна уходила с телефоном на веранду, прикрывала дверь и говорила шёпотом: «Не плачь. Всё решим». Я думала, это про развод.
— Ты два года на всём готовеньком сидишь! — Галина Петровна ткнула чертежами в воздух над салатницей. — Кто тебя кормит? Кто твоего ребёнка в дом принял? Деньги лежат без дела, а крыша течёт! Придут, и сразу бригадиру, и закроем вопрос!
Я поставила кружку на скатерть. Рука дрожала, чай плеснул на вышивку, и Галина Петровна поджала губы: так она замечает всё, кроме главного.
Кричать я не могла: весь голос остался в роддоме. Сказала ровно, глядя не на неё, а на розовый бант на буфете.
— Не отдам. Это деньги дочки, а не ваша стройка.
В комнате стало тихо. Было слышно, как за дверью сопит дочка. Галина Петровна втянула воздух, как перед большим ответом, шагнула к столу, упёрлась коленом в стул, и трубка с чертежами нависла прямо над тортом.
— Ах вот как. Два года в моём доме, на моих харчах. Дочка твоя ни дня ещё не прожила, а ей уже деньги подавай!
Она не договорила. Михаил медленно отложил вилку. Потянулся к уху, достал плоский карандаш и положил его на скатерть рядом с тарелкой, ровно, как кладут инструмент перед работой. Я два года видела, как он так делает на доске, прежде чем отпилить. Галина Петровна заметила карандаш раньше, чем я. И чертежи в её руке перестали двигаться.
Михаил не повысил голос. Он вообще редко его повышал: за два года я слышала, как он кричит, один раз, когда пила соскочила с доски и прошла в сантиметре от его пальца.
— Галя, этот этаж ты ж Лене обещала. Не им.
Он сказал это столу, а не жене, но услышали все. Дочка за дверью кашлянула и снова засопела.
Я сначала решила, что ослышалась. Или что речь о каком-то другом этаже в другом доме.
— Какой Лене? — спросила я. Голос вышел тонкий и чужой.
Галина Петровна опустила чертежи. Не нарочно: рука не удержала. Трубка легла на наполеон, и сверху на бумагу медленно пополз крем. Она этого не заметила.
— Миша, — сказала она. — Не при ней.
— А при ком, Галя? Я два года «не при ком» молчу.
Он повернулся ко мне и впервые за весь вечер посмотрел прямо. Глаза у него были красные от опилок, как всегда после смены.
— Лена от мужа уходит, Катя. Вернее, он от неё, к другой, с работы. Двое мальчишек, шесть и девять. Квартира его, ипотечная, ей там делать нечего. Развод в январе. Лена сначала позвонила мне. Матери она в слезах не звонит: та сразу кричит. Я сам попросил её позвонить и матери тоже.
— Я не кричу! — крикнула Галина Петровна, и это уже было похоже на крик.
— В октябре ты ей по телефону сказала: приезжай, второй этаж будет твой. Я стоял рядом, Галя. И в тот же день велела мне класть перекрытия крепче. Помнишь? Мальчишки топать будут.
Я вспомнила четыре комнаты на чертеже. Одна для Лены, две для мальчишек, одна про запас. И ванная. Для нас с Лёшей и дочкой на втором этаже не было ничего. Мы оставались внизу, в своих четырнадцати метрах, на диване с боковой кроваткой.
— А наши деньги? — спросила я. Хотела спросить про тетрадь и про четыреста тысяч, а вышло про деньги вообще. — Маткапитал вам зачем?
— Затем, что стены, окна, крыша, — ответил Михаил. — Тысяч восемьсот. Моей пенсии на это не хватит, её зарплаты тоже. Вот она и решила: пока вы молодые, пока у вас сертификат. Я знал. Молчал. Думал, это ваши с ней дела. А сегодня увидел, как ты за стол села, и… — Он потёр лоб. — Нет. Не по-моему.
Галина Петровна села. Тоже не нарочно: ноги подогнулись, и стул скрипнул по полу. Чертежи остались лежать на торте, а она смотрела на меня так, будто я у неё что-то украла.
— Лена моя дочь, — сказала она. Уже не кричала. — У неё двое на руках и ни кола. А Лёша мужик, заработает. У вас вся жизнь впереди.
— У нас дочка четыре дня как живёт, — сказала я. — Ей комната нужна. Не Лене. Ей.
— Рожать вы умеете. Вам за это деньги дали. Что в них такого святого?
Я хотела ответить, но за дверью заплакала дочка. Не заплакала даже, а скрипнула, как дверная петля, потом ещё раз, потом громче. Я встала, держась за стол. Ноги были ватные.
— Сиди, — сказал Михаил. — Я принесу.
Он и принёс. Прошёл по комнате ссутулившись, взял дочку из кроватки тремя пальцами, как берут стекло, и положил мне на руки. Я не знала, что у него такие осторожные руки. Два года я видела, как он ими работает, и только.
Хлопнула калитка. Потом входная дверь, шаги в коридоре, шуршание пакета. Лёша вошёл с порога, в куртке, с аптечным пакетом, и начал: «Всё, нашёл, сразу две…» — и остановился. Он увидел чертежи на торте. Увидел мать, меня с дочкой на руках и отца с карандашом на скатерти.
— Что случилось?
Михаил рассказал ему всё ещё раз, короче, чем мне: про Лену, про октябрь, про четыре комнаты. Галина Петровна не перебивала. Это было страшнее крика.
Лёша поставил пакет прямо на оливье и не заметил. Постоял у лестницы, посмотрел на голые ступени и на плёнку над ними.
— Два года, мам, — сказал он. — Два года я хожу мимо этой лестницы с женой. Я на ней вчера ногу подвернул. Ты знала, что она для Лены?
— Я собиралась сказать…
— Когда? Когда деньги придут?
Она не ответила.
Я отдала дочку Михаилу, ушла в комнату и вернулась с тетрадью в клетку. Положила на скатерть рядом с чертежами. Первую страницу я начала в день свадьбы: «Цемент, доски, плёнка». Лёша листал молча. «Четыреста двенадцать тысяч шестьсот», — прочитала я итог вслух. Он закрыл тетрадь, но руку с неё не убрал.
— Мам, маткапитал мы не отдадим. — Он сказал это ровно, как говорит в аптеке: две упаковки, пожалуйста. — Хочешь строить для Лены, стройте. Мы поможем руками. Но не на деньги дочки.
— И куда вы денетесь? — Галина Петровна наконец повысила голос. — В съём? С кульком?
— Пока в комнате, — сказал Лёша и посмотрел на меня. — Потом найдём.
Мы прожили в той комнате ещё четыре месяца. С Галиной Петровной говорили через Михаила: «Скажи ей, что суп остыл». «Скажи ему, что хлеб кончился». Дом был небольшой, и всё равно нам удавалось неделями не сталкиваться в коридоре.
На следующей неделе Михаил прибил к лестнице перила. Купил брус, выстрогал, поставил в субботу утром, пока жена была на рынке. Ничего не сказал. Только перед последней стойкой подёргал её двумя руками и кивнул: держит.
Сертификат пришёл в личный кабинет через девять дней. В марте мы внесли его первым взносом за однушку в новостройке на окраине Тюмени, три миллиона сто, остальное в ипотеку на пятнадцать лет. Лёша взял вторую смену. В апреле мы съехали на съёмную однушку за двадцать две тысячи, дожидаться сдачи дома. Я достала тетрадь и начала на чистой странице новую графу: «Платежи».
Лена приехала в тот же апрель, пока мы грузили коробки, с двумя мальчишками и тремя клетчатыми сумками. Я ждала, что она будет со мной холодна. Она поставила сумки в коридоре и сказала: «Катя, я про твои деньги не знала. Мама говорила, что отец тянет сам. Если б знала, не поехала бы». Я ей поверила. У неё были глаза, как у меня тогда за столом.
Галина Петровна достроила этаж на свои. Сняла вклад, который откладывала на старость, и бригада к лету закрыла крышу и поставила окна. Полгода она со мной не говорила, ни в доме, ни по телефону, когда мы съехали. Позвонила в мае, спросила только про внучку: «Как она? Зубы лезут?» Про этаж не сказала ни слова. Про мои деньги тоже.
Ключи нам выдали в октябре. Входная дверь в новой квартире серая, железная, с глазком. Михаил приехал врезать его сам и всё прикидывал, не высоко ли для ребёнка: «Вырастет, пригодится».
Розовый бант из роддома всё это время лежал в коробке из-под обуви, в верхнем ящике комода. Я достала его и повязала на ручку новой двери. Михаил посмотрел на бант, потом на меня.
— Красиво.
— Это ей, — сказала я.
— Я понял.

