Infornations.com
Истории

Сын потряс над новогодним столом тонким конвертом и потребовал объяснить, почему Насте сто тысяч, а его детям по пять. Его дочь напомнила ему про прошлый год

8 min read

Сын потряс над новогодним столом тонким конвертом и потребовал объяснить, почему Насте сто тысяч, а его детям по пять. Его дочь напомнила ему про прошлый год

Насте сто тысяч, а моим по пять? Хорош Новый год!

Олег крикнул это над моим наполеоном и затряс тонким белым конвертом так, что с ёлки в углу тихо зазвенела мишура. Он стоял в бордовом вязаном свитере поверх клетчатой рубашки, держал конверт двумя пальцами, как держат чужую грязную тряпку, и целил им мне в лицо. А я сидела во главе стола.

Меня зовут Нина Васильевна, мне семьдесят два. Двадцать восемь лет я проездила проводницей на поезде Иркутск — Москва и усвоила: громче всех кричит тот, кто знает, что не прав. Поэтому я накрыла ладонью толстый красный конверт у своей тарелки и ответила ему так, как отвечала пассажирам, пытавшимся пройти без билета.

Комната у меня небольшая. Старый двухэтажный деревянный дом в Иркутске, потолок низкий, оконная рама резная, на стёклах мороз. В углу живая ёлка, игрушки стеклянные, с облупленной краской, ещё с тех времён, когда дети были маленькие, и серебряная мишура. Раздвижной стол под белой скатертью: оливье в хрустальной салатнице, селёдка под шубой, холодец, мандарины горой, нарезанная колбаса, шампанское. Выключенный телевизор на комоде. Новый год у нас без телевизора, сначала едим.

Рядом с Олегом сидела Даша, шестнадцать лет, его старшая. Хвост светло-русый, свитер кремовый, велик ей, рукава натянуты на кулаки. На коленях у неё лежал тонкий белый конверт, и она держала его обеими руками, как держат письмо, которое не хочется читать вслух.

Её брат Миша, двенадцать лет, ушёл во двор с бенгальскими огнями ещё до того, как всё началось. Мороз был под тридцать, и я ему сказала: «Полчаса, потом в дом». Я слышала, как он за стеной топочет валенками и кричит что-то про фейерверк.

Насти за столом не было. Настя мне внучка, дочь моей младшей. Ей двадцать два, она медсестра в городской больнице, и в новогоднюю ночь у неё дежурство. Всю осень она ставила мне уколы.

В сентябре мне делали операцию на колене. Домой выписали на костылях. После этого Настя приезжала каждый вечер, на двух автобусах, после смены, голодная, с красными от холода руками. Укол, давление, суп разогреть, ноги проверить. Я говорила: «Настя, поешь сама». Она отвечала: «Баб, лежи». Так всю осень. Олег за три месяца заезжал дважды. Первый раз привёз мешок картошки и уехал через двадцать минут, потому что поставил машину под знаком. Во второй пришёл на мой день рождения, выпил чаю и спросил, где у меня лежат документы на квартиру. «На всякий случай, мам».

Каждый Новый год я кладу внукам под ёлку конверты. Всегда клала поровну. В прошлом году Даше и Мише досталось по пятнадцать тысяч. Олег в ту же ночь, пока дети мыли посуду, собрал оба конверта. «Я сохраню, — сказал. — Мишка потеряет, Дашка потратит на ерунду». Дети промолчали. Я тоже. Они его дети. Только потом, весной, я спросила у Даши: «Ты на что-нибудь копишь?» Она сказала: «Папа сохраняет» и отвернулась к окну.

В этом году я решила иначе. Даше и Мише по пять тысяч, и в руки, до стола. Миша сунул свою в карман, сказал «спасибо, баба» и убежал на улицу. Олег вышел за ним в сени и вернулся уже с белым конвертом в руке. «Потеряет», — сказал он в ответ на мой взгляд. Я промолчала.

А Настин конверт я приготовила толстый, красный. Сто тысяч. Эти деньги я двадцать лет откладывала «на себя», на похороны. Решила, что на себя я уже получила: уколами, супом, вечерами. Настя утром придёт после дежурства, и я отдам. Положила конверт рядом с тарелкой, чтобы не забыть.

Пока я ходила на кухню за горячим, Олег этот конверт взял. Я поняла это, когда вернулась: он лежал боком. Я кладу ровно, всегда, это у меня с проводницких времён. Олег заглянул внутрь, взвесил в руке и положил обратно не так. Я поставила блюдо с картошкой, села и не сказала ни слова. Он выдержал полминуты. Потом схватил тонкий конверт и закричал то самое, с чего я начала.

— Ты в своём уме, мам? Ты Насте сто тысяч? Это мои дети! — Он затряс конвертом. — Ты их ни за что обижаешь, а чужим сто!

Даша не шелохнулась. У неё на ресницах что-то блеснуло и пропало.

— Олег, — сказала я. Не подняла голоса: в вагоне тоже никого не перекричишь. — Настя мне всю осень уколы ставила. Каждый вечер.

— Ну и что? Работа у неё такая!

— Работа у неё в больнице. А ко мне она ездила на двух автобусах за полчаса до отбоя.

Он хотел ответить, но тут Даша подтянула рукава на ладони. Совсем не торопясь, как будто решилась. Повернула голову к отцу.

— Пап, а прошлогодние наши ты ж забрал. На зимнюю резину, — сказала Даша.

Тонкий конверт в руке Олега медленно опустился на скатерть, прямо между мандаринами и наполеоном. Олег повернул голову к дочери. Лицо у него стало совсем детским: рот приоткрыт, брови подняты.

— Какая резина? Я на сохранение!

— Ты сказал «на сохранение». А в январе у тебя вдруг новые колёса. Миша спросил, откуда, ты сказал: премия. Я потом в бардачке чек нашла, когда зарядку искала. Тридцать тысяч. Девятое января. Ровно тридцать, пап. Как наши с Мишей.

— Я бы вернул!

— Когда?

— Даш, ну… в этом году…

— А Мишин сегодня в сенях забрал. «Потеряет». Я слышала.

Я сидела и смотрела на красный конверт под своей ладонью. Резину я видела. Хорошая, шипованная, чёрная, как новая. Ещё подумала: Олегу, наверное, премию дали. Хорошо, что вслух не сказала. Выходит, я тоже кое о чём молчала целый год.

— Мам! — Олег повернулся ко мне, и в голосе не осталось прежней силы. — Ты слышишь, что она говорит? Это же дети, они не понимают…

— Они понимают, — сказала я. — Дашка всё понимает. Просто раньше её никто не спрашивал.

— Даш, ты чего при бабушке? — сказал Олег уже тише. — Дома бы сказала.

— Дома ты не слушаешь, — ответила Даша.

— Я же приезжал! Я же тебе картошку…

— Дважды, Олег. За три месяца. А Настя приезжала каждый вечер. И в субботу, и в воскресенье, и когда у самой была температура: надела маску и колола. Спроси у неё, сколько раз за осень она поела дома горячего.

Он молчал. Даша тоже. В комнате было так тихо, что слышалось, как во дворе потрескивает бенгальская свеча.

— Положи Мишин конверт, — сказала я.

Олег посмотрел на свою руку, будто не узнал её. Потом встал и вышел. Не на кухню, не в сени, а на крыльцо, в одном свитере, на мороз. Дверь он закрыл за собой тихо. Я потом думала, что лучше бы хлопнул.

Колено у меня заныло. Я хотела встать, но осталась сидеть. Смотрела на ёлку: старый шарик, красный, с потёртым боком, висел на самой нижней ветке и покачивался, оттого что за стеной хлопнула дверь.

Белый конверт остался лежать на скатерти. Даша взяла его двумя пальцами и пошла во двор, к брату. Я видела в окно, сквозь мороз на стекле: она подала ему конверт, что-то сказала, и Миша засмеялся и полез за новой бенгальской свечой.

Минуты через три вернулась Даша, замёрзшая, красная, с инеем на ресницах. Села рядом со мной на диван, не снимая куртки.

— Баб, прости, что при всех.

— Ты не при всех. Ты при мне.

Она помолчала, потом достала из кармана пять тысяч, развернула и разгладила на колене. Сказала: «Я на ноутбук буду копить. Сама. А то он же найдёт». Я не стала спрашивать, кто «он».

Куранты мы слушали втроём: я, Даша и Миша, потому что Олег стоял на крыльце. Я вынесла ему пальто и мандарин. Пальто он взял. Мандарин не взял, и я положила его на перила, где он до утра стал каменным.

Утром первого января в десять часов у Даши и у Миши на телефонах пискнуло. Даша показала мне экран: от папы, по пятнадцать тысяч на каждого. Без сообщения, без подписи. Миша спросил: «А это за что?» — «Это за прошлый год», — ответила Даша. Больше он не спрашивал.

Настя пришла в одиннадцатом часу, серая после смены, с мороза, пахла больницей и хлоркой. Я отдала ей красный конверт. Она увидела толщину и сказала: «Баб, это слишком много». — «Это мало, — сказала я. — Это не за уколы, это за вечера». Она открыла, посчитала глазами и села на табуретку, не снимая куртки.

Потом я спросила, что она будет делать с деньгами. Она сказала, что давно хотела на курсы операционных сестёр, но не знала, на что. Записалась в январе. Через полгода ходила уже в операционной, и руки у неё не дрожали. Это я знаю не от неё, а от её матери.

Олег приехал ко мне через две недели. Не с картошкой, а с пустыми руками. Постоял в прихожей, снял шапку. Сказал: «Мам, ты не говори никому». Я сказала: «Некому». Он спросил, нельзя ли чаю. Чай я налила, как всегда, сначала ему. Про резину мы не заговаривали. Но про документы на квартиру он больше ни разу не спрашивал.

Конверты я теперь даю только из рук в руки, а не под ёлку. Пустой красный конверт от Насти висит у меня на ёлке, на нитке между шариком и мишурой: она сама повесила, «на счастье». Ёлка живая, к февралю осыпается до голых веток. А конверт держится.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *