Мать одну бросаете! Значит, квартира — мне, все три миллиона!
Ирина кричала, а я смотрела на ключи. Связка старая, на кольце четыре ключа и деревянная ложка вместо брелка. Двадцать лет она висела на крючке в прихожей. Сегодня Ирина сняла её, как снимают чужое пальто с вешалки, и трясла у меня над беляшами. На каждое слово ключи отвечали звяканьем. Другой рукой она тыкала в чемоданы у стены.
Я сидела с рулоном скотча в руке. Второй час заклеивала коробки, и когда позвали за стол, так с рулоном и пришла. Конец ленты прилип к рукаву серой толстовки, и я его не отрывала.
Квартира у Нины Васильевны на пятом этаже старой омской хрущёвки, лифта нет, батареи жарят, как печка, а за окном минус двадцать восемь. Вдоль стены стояли наши чемоданы и коробки, перевязанные бечёвкой. Из кухни пахло горячим маслом: Нина Васильевна жарила беляши и никого к плите не пускала. «Это моё, не лезьте». На столе оливье, селёдка под шубой, солёные грузди и её наполеон, шесть коржей, который она пекла вчера до ночи.
Меня зовут Алина, мне тридцать пять. Десять лет в логистике, я считаю коробки, вес и сроки. Мужа зовут Максим, ему тридцать восемь, он инженер. Детей мы в тот вечер отвели к соседке: старшему семь, младшей четыре, им незачем было слушать, как взрослые делят стены.
В марте Максиму написали с завода в Алматы. Зарплата в два с половиной раза больше, жильё на первое время дают. Он месяц ходил молчаливый, потом сказал мне на кухне, пока я мыла чашки: «Если откажусь, не прощу себе». Я ответила: «Едем». Я всегда отвечаю быстро, а считаю потом. Посчитала. Таблица, сорок три пункта: школа, документы, багаж, прививки, машина. В декабре вылет.
Ирина — сестра Максима, ей сорок четыре. Живёт в другом районе Омска, до матери сорок минут на автобусе. Приезжает раз в месяц, на два часа, с пакетом яблок и вопросом, как давление. Рыжее каре, чёрное платье в обтяжку, маникюр под цвет волос. Её муж Роман, сорок семь, лысеющий, с короткой тёмной бородой, всегда садится рядом с женой и кладёт ладони на стол. За все годы я запомнила от него одну длинную фразу: «Нина Васильевна, вам помочь с сумками?»
Год назад Ирина начала говорить матери при мне: «Мам, надо бы бумаги привести в порядок. Квартира-то кому? Той, кто остаётся». Каждый раз с таким лицом, будто диктует по слогам. В сентябре я случайно услышала, как она в коридоре звонила риелтору: «Просто узнать цену, на всякий случай». Цену ей назвали. Три миллиона.
Нине Васильевне семьдесят один. Вдова, диабет, давление, лекарства по часам. Она попросила меня: «Алиночка, Ирине пока ничего не говорите. Я сама, ближе к Новому году». Я сказала: хорошо. Обещание я держу, как график поставок.
Свекровь у меня из тех, про кого не пишут жалобных историй. Беляши я научилась жарить у неё: тесто на кефире, в фарш ледяную воду, чтобы остался сок. Когда родилась младшая, она неделю спала у нас на раскладушке и не давала мне вставать к ночному плачу. Я знаю цену таким неделям.
Поэтому когда Ирина вошла сегодня в шубе и первым делом спросила, почему коробки перевязаны бечёвкой, я ответила: «Так надёжнее». И пошла за скотчем. Она посмотрела на чемоданы, потом на ключи на крючке, и я увидела, как у неё что-то сложилось в голове. Не то, что надо, а то, чего она давно хотела.
Максим в этот момент в третий раз выносил коробки во двор, к открытому багажнику. Дверь в прихожую была приоткрыта, и тянуло морозом.
— Мать одну бросаете! — Ирина стукнула связкой по скатерти, и ложка-брелок подпрыгнула. — Больную, в хрущёвке, с сахаром! Значит, квартира мне! Я завтра с утра к нотариусу, пока вы тут рейсы выбираете!
Я положила скотч на стол. Спокойно, как кладут инструмент.
— Не бросаем. Квартира её — ей и решать.
— Ей?! — Ирина засмеялась, коротко, зло. — А кто ей скажет, что решать? Ты? Эти чемоданы, эти узлы у вас на дачу, что ли? Максим! Максим, иди сюда, слышишь, что жена твоя говорит?
Максим, конечно, не слышал. Во дворе хлопнул багажник.
Роман сидел рядом с ней, ладони на скатерти, и смотрел в одну точку, на пятно от селёдки у края тарелки. Ирина ткнула в него локтем.
— Ты что молчишь? Рома! Скажи им!
На кухне перестало шипеть масло. Совсем: ни брызг, ни звяка лопатки. Роман медленно поднял голову, посмотрел на дверь кухни, потом на жену.
Роман сказал это в скатерть, и только на втором слове повернулся к жене.
— Ир… так мама ж с ними едет. Билет уже взяли.
Ключи в руке у Ирины повисли и перестали звенеть. Ложка-брелок качнулась и замерла.
— Что значит едет? — Голос у неё сел. — Куда едет?
— В Алматы. В субботу, утренним рейсом. Билет на её имя, я сам в кассе забирал. — Роман говорил ровно, как зачитывают накладную. — Справку из поликлиники тоже я возил. Чтобы инсулин в самолёт пропустили.
— Ты знал?
— Три недели.
Про эти три недели Роман потом рассказал мне в прихожей, пока искал шапку. Возил тёщу к эндокринологу, четыре часа просидел с талончиком в коридоре. В кассу авиакомпании ходил один, чтобы никто не позвонил домой. «Она сказала: Рома, только Ирке ни слова. Я ответил: Нина Васильевна, я двадцать лет женат на вашей дочери, я не умею молчать. Но молчал».
— Три недели! — Ирина повернулась ко мне, потом к чемоданам, потом снова к мужу. — Вы все, значит, за моей спиной? Все? Алина, ты тут сидишь с этим своим скотчем…
— Не за твоей, Ира, — сказали от двери.
Нина Васильевна стояла на пороге кухни в фартуке, с блюдом беляшей. На руках мука до локтей. Она поставила блюдо на край стола, к селёдке, и вытерла ладони о фартук, не торопясь.
— Это я решила. Сама. Максим позвал, Алина нашла мне однушку в доме рядом с ними, окна во двор, где детская площадка. Эту квартиру сдадим. Двадцать пять тысяч в месяц, мне на аренду и на таблетки.
— А мне почему нельзя было сказать? — Ирина всё ещё держала ключи на весу, будто забыла про них. — Я тебе дочь!
— Потому что ты бы спросила про бумаги.
Это было сказано тихо. Нина Васильевна вообще редко повышает голос. Она сказала так, как говорят в аптеке: без упрёка, с точным названием лекарства.
— Ты год меня про бумаги спрашиваешь, Ира. Каждый месяц. А про сахар за этот год ни разу. Я тебе его утром мерила на кухне, пока ты яблоки выкладывала. Ты не заметила.
Ирина открыла рот. Закрыла. Лицо у неё пошло тем красным, какое бывает у людей, которым сказали правду без свидетелей, а свидетели были.
— Я не… Я же как лучше. Чтобы не пропало…
— Что не пропало, Ира?
Она положила ключи на стол. Не бросила, как собиралась, а именно положила, рядом с блюдом, и они лежали там, четыре штуки и деревянная ложка, как посуда после чужого ужина. Потом ушла на кухню. За матерью, потому что мать к тому времени уже шла туда сама.
Что они там говорили, я не слышала. Включили воду, потом зашипело масло: беляши ещё надо было дожарить. Через сорок минут Ирина вынесла ещё одно блюдо, поставила на стол и села на своё место. Глаза красные, тушь на скуле. Никто ничего не сказал.
Я собрала со стола ключи и положила обратно на крючок, в прихожей. Пусть висят до отъезда. Крючок скрипнул, как будто тоже устал от этого вечера.
Максим вернулся со двора с красным носом, оглядел нас и спросил: «Что я пропустил?» Роман ответил: «Наполеон». И впервые за вечер улыбнулся. Один угол рта.
Неделю мы жили на коробках. Ирина не звонила. Нина Васильевна каждый вечер смотрела на телефон, потом на меня, потом переставляла чашки в шкафу, которые всё равно оставались в Омске.
В субботу в четыре утра Ирина с Романом стояли у подъезда. Мороз тридцать, пар изо рта. Ирина несла пакет. В пакете был термос с чаем, пирожки с капустой и носки, две пары, шерстяные, с оленями. Она сунула его матери в руки и сказала только:
— Давление померь, как приземлитесь.
— Померю, — сказала Нина Васильевна.
В аэропорту Ирина не плакала. Стояла у стекла, пока мы проходили на посадку, и держала Романа под руку, как держат перила на лестнице.
Омскую двушку сняла молодая пара: он ординатор, она медсестра, ребёнок двух лет. Деньги приходят Нине Васильевне на карту пятого числа, двадцать пять тысяч. Запасной ключ от квартиры остался у Романа. Он ездит туда по субботам, проверяет батареи и поливает герань, которую мы не смогли увезти.
Однушка Нины Васильевны оказалась в доме напротив нашего. Из её кухни видно наш балкон. Я каждое утро выхожу с кофе и машу, а она машет в ответ полотенцем.
С января Ирина звонит по воскресеньям. Сама. Раньше мать звонила ей, раз в две недели, и разговор кончался через четыре минуты. Теперь он идёт час. В первое воскресенье я сидела у Нины Васильевны, пока она разговаривала по громкой связи, и слышала всё.
— Мам, ты инсулин вовремя?
— Вовремя.
— Покажи.
— Ира, по телефону не показывают.
— А по видео можно?
Нина Васильевна посмотрела на меня. Я молча протянула ей свой телефон и показала, где нажимать.

