Отказ от маминого дома подписывай! Тебе, одиночке, он зачем?
Витя выкрикнул это, даже не сняв пиджак. Навалился животом на край моего стола, выложил на скатерть лист, сложенный вчетверо, и придавил его шариковой ручкой. Ручка покатилась и ткнулась в вазу с гвоздиками. Он поймал её и сунул мне почти в пальцы.
Я сложила руки рядом с тортом и не шевелилась. Мне сегодня шестьдесят шесть, зовут меня Тамара Ивановна, тридцать семь лет я просидела в кабине мостового крана в ткацком цехе. Кран учит одному: когда над тобой висит груз, не дёргайся.
Комната у меня одна, в коммуналке, в старом деревянном бараке на окраине Кинешмы. Диван и платяной шкаф стоят впритык, обои выцвели до цвета слабого чая. С утра я раздвинула стол, постелила белую скатерть, которую берегу для таких дней, и выставила всё, что успела: селёдку с луком, винегрет, картошку с укропом, пирог с капустой, бутылку вишнёвой наливки. Торт Витя с Ниной принесли сами, магазинный, с жирным кремом.
В этой комнате мой брат Виктор не был лет восемь. Раньше всё передавала мама: «Витя звонил, Витя тебя поздравляет». А сегодня он пришёл с женой, с тортом и с бумагой. Жена его, Нина Васильевна, села рядом на табуретку у шкафа, потому что больше сесть было некуда. Пакет с подарком она держала на коленях обеими руками, как держат сумку в очереди. «Подарок потом, Тома, — сказал Витя ещё в дверях. — Сначала дела».
Мама умерла в марте. Дом у неё в Лукине, под Кинешмой, бревенчатый, три окна на улицу, двенадцать соток и яблони. Последние пять лет я ездила туда сначала по выходным, потом по три ночи в неделю. Топила печь, таскала вёдра от колонки, научилась ставить уколы, потому что фельдшер заходила раз в десять дней. Витя за эти пять лет приезжал четыре раза. Один раз за картошкой.
В нашей семье всегда было так: Витя младший, ему нужнее. Ему достались новые коньки, мне его старые, с чужими мозолями. Ему мамина пенсия «взаймы», мне просьба «потерпи». Я терпела так основательно, что утром сама поставила ему на стол рюмку, самую красивую, с золотым ободком.
В апреле он уже возил в Лукино покупателя, пока я была в городе. Показал печь, подвал, колодец. Ключ у него свой: мама ещё при жизни оставила ему связку «на всякий случай». Про это мне рассказала соседка по деревне, а не он.
Мужик из Иванова даёт за дом миллион шестьсот тысяч. Эту цифру Витя назвал мне на девятый день, прямо за поминальным столом, будто хвастался уловом. По закону дом наш пополам: мне восемьсот тысяч и ему восемьсот. Только ему нужны не восемьсот.
В больнице мама держала меня за рукав и повторяла одно и то же: «Дом не продавайте, Тома. Пусть стоит. Мало ли кому понадобится». Я кивала. Я не понимала, кому он может понадобиться, кроме нас двоих, а у нас обоих и так есть крыша.
Три недели Витя обрабатывал меня по телефону. «Тебе зачем дом? Ни мужа, ни детей. Огород полоть будешь? А Диме на первый взнос не хватает». Диме тридцать шесть, у него хорошая должность в Ярославле. Взноса ему не хватает всегда.
Замуж я не вышла. Звали один раз всерьёз, Анатолий из ремонтного цеха. Но нам было негде жить, а ждать он не стал, и я его не виню. Слово «одиночка» я сейчас проглотила, потому что в нём есть правда. Только не вся.
Бланк Витя распечатал сам, откуда, не сказал. Я успела прочесть только первую строчку: «отказываюсь от причитающейся мне доли». У нотариуса, сказал он, заверим в понедельник, он уже договорился.
— Подписывай! — Он стукнул пальцем по листу. — Я человеку слово дал! Что мне ему, в глаза не смотреть?
Я посмотрела на ручку. Не взяла.
— Не подпишу, Витя. Мама просила его не продавать.
Он побагровел. Шея пошла пятнами над воротничком, и вся комната стала ему тесна: шкаф в спину, диван в колени.
— Мама просила! Мама под конец сама не помнила, что просила! Ты мне сестра или кто? Я тебе всю жизнь…
Он не договорил, потому что сам запутался, чего именно он мне всю жизнь. Гвоздики в вазе дрожали от его кулака. За стеной сосед убавил телевизор.
Нина за всё это время не сказала ни слова. Сидела с пакетом, и по лицу было видно, что ей хочется провалиться между шкафом и диваном. Она смотрела по сторонам: на обои, на пятно на потолке от соседей сверху, на три чашки на столе, на мою лампу с бахромой. Так смотрят, когда считают, сколько здесь метров.
Потом она поставила пакет на диван. Осторожно, чтобы не шуршал. Витин палец всё ещё лежал на бумаге. Нина повернулась к мужу всем телом, и я услышала, как она набирает воздух.
Нина сказала это не мне и не мужу, а обоям над диваном.
— Витя, она ж нам свою квартиру отдала. Мы в ней живём.
Палец у Вити так и остался лежать на бумаге. Повернулся он медленно, всем корпусом, как поворачивается человек с больной спиной.
— Ты что несёшь?
— То и несу. — Нина не повысила голоса. — Двушку нашу забыл? Тридцать шесть лет в ней живём, три раза ремонт делали, а чья она была, ты ни разу не вспомнил.
Я вспомнила за них обоих. Тот апрель у меня лежал на самом дне все тридцать шесть лет, как лежат вещи, которые не достают, но и не выбрасывают.
В восемьдесят девятом мне было тридцать. Двенадцать лет я стояла в очереди от фабрики: пришла в семьдесят седьмом, восемнадцатилетней, с одним чемоданом из деревни. К той весне в этой самой комнате нас жило четверо: я, Витя, Нина и трёхмесячный Дима, который спал в выдвинутом ящике комода, потому что кроватке встать было некуда.
В апреле меня вызвали в профком. Двухкомнатная, третий этаж, окна во двор, ордер на моё имя. Я вышла на крыльцо и минут десять стояла, держась за перила, потому что ноги не слушались. Потом вернулась к председателю и написала заявление: ордер выписать на брата. У него ребёнок, а я одна.
Председатель покрутил в пальцах ручку и спросил: «Тамара, ты хоть понимаешь?» Я сказала, что понимаю. Витя работал в том же цеху, ему стоять оставалось лет десять. Ордер выписали на него.
— Это было давно, — сказал Витя. Голос у него сел. — Она сама так решила. Никто её не заставлял.
— Сама, — сказала я. — Ты тогда в коридоре стоял и ревел, Витя.
— Я не ревел.
— Ревел. А Нина стояла рядом с Димой на руках и сказала мне: «Тома, мы тебе по гроб жизни».
— Сказала, — подтвердила Нина. — А потом тридцать шесть лет мы делали вид, что двушка с неба упала. Я месяц тебе твержу, Витя: не лезь к дому. Ты слушал? Тебе Дима по телефону сказал про взнос, и ты побежал.
— Я для сына!
— Для сына. А Диме ты рассказывал, где он первые месяцы спал? В ящике от комода, Витя. В Томиной комнате.
Витя открыл рот и закрыл. Он потянулся к листу, словно хотел схватить его и спрятать, но передумал. Рука повисла над бумагой.
— Ремонт я там делал, — выдавил он наконец. — Трубы менял. Лоджию стеклил. Эту квартиру вот этими руками…
— Руками ты её делал, это правда, — сказала я. — Только квартира твоя, Витя. Я её назад не просила и сейчас не прошу. Вот дом — другое дело. Мама просила его не продавать, и моя половина остаётся при мне. Со своей половиной делай что хочешь.
— Кто у нас купит полдома? Покупателю нужен целый!
— Значит, не купит.
Он стоял ещё минуту. Оглядел комнату так, как до этого оглядывала её Нина, и я поняла, что он видит её по-настоящему впервые: шкаф, под ножку которого подложена сложенная газета, чтобы не качался, диван с вытертым подлокотником, лампу с бахромой, которую мне на сорок лет подарили в цехе. Тридцать шесть лет эта комната была для него просто «Томина».
Бумагу Витя оставил на скатерти, рядом с тортом. Пакет с подарком схватил с дивана: «Нина, пошли». Что было в пакете, я так и не узнала. Нина вышла за ним последней и в коридоре споткнулась о соседкин таз. Больше ничего не сказала.
Торт остался. Крем был на маргарине, приторный, но я ела его три дня по куску к чаю, потому что выбрасывать еду не умею.
Неделю я не слышала ни звонка. В следующий четверг в дверь постучали. На пороге стояла Нина, одна, в мокром плаще, без сумки. Она протянула руку и разжала ладонь: на ладони лежал ключ от маминого дома, на колечке красная нитка.
— Витин. Тот, что мама ему оставляла. Он его в серванте держал, под салфеткой. Я сегодня позвонила мужику из Иванова, сказала, что дом снят с продажи.
— Свой у меня есть, — сказала я. — Что он ответил?
— Что-то обидное. Я не слушала.
— А Витя?
— Не знает. Скажу, что сама отдала. Теперь у Вити ключа нет. — Нина помолчала. — Я бы раньше сказала, Тома. Только каждый раз, когда начинала, у него лицо делалось такое… Я и молчала. Тридцать шесть лет молчала.
Заходить она отказалась. Постояла в дверях, глядя на мой шкаф, поправила мокрый воротник и ушла вниз по скрипучей лестнице. Я слушала шаги, пока они не стихли.
В начале мая я перебралась в Лукино. Взяла две сумки, лампу с бахромой и подушку. Комнату в бараке оставила за собой: вдруг зима, вдруг нога, а до фельдшера по снегу пять километров.
Печь в мамином доме тянет хорошо, она каждую осень сама её чистила. Яблони в тот год зацвели так густо, что с дороги было видно белое. Я посадила три ряда картошки, лук, укроп под окном.
Витя позвонил один раз, в июне. Спросил: «Ну как там картошка?» Я сказала, что посадила. «Ну-ну», — сказал он и положил трубку. Больше не звонил. Свою половину дома он не продаёт и не требует, она так и записана на него, я её не трогаю.
Бумагу с неподписанным отказом я не выбросила. В доме есть обувная коробка, в которой лежат мамины письма: она писала мне в барак, когда я жила там одна, а у неё в деревне телефона не было. Лист лёг сверху. Закрываю крышку, ставлю коробку на полку. Красную нитку с ключа я не сняла.

