«Ты нарочно оставила дверь открытой! Застудить меня хотела!» — свекровь отшвырнула плед, которым я только что укрыла ей ноги, и он сполз с плетёного кресла на пол. Кружка с чаем качнулась на подлокотнике. Я поймала её и поставила на столик.
Клавдии Петровне семьдесят один. Осенью мы забрали её на месяц к себе в дом под Киржачом: у неё в квартире меняли батареи. Она спит в комнате рядом с верандой. Дверь веранды старая, защёлка слабая. Если её не прижать до щелчка, к утру ветер распахивает её настежь.
Вчера утром свекровь проснулась от холода. Дверь стояла открытой, на полу веранды лежали листья. К вечеру у неё поднялась температура, заложило нос. Фельдшер, который приходил днём, сказал, что это обычная простуда, и велел пить побольше и лежать.
Но Клавдия Петровна решила, что виновата я. Что это я последней выходила вечером на веранду — развешивала полотенца. И что я «давно хочу её выжить».
Я прекрасно помнила, что закрыла дверь до щелчка. Но доказать это не могла. Егор, мой муж, весь вечер был какой-то тихий и в разговор не вмешивался.
Я вспомнила, что поздно вечером видела у забора свет от фонарика соседа.
— Клавдия Петровна, спросите у дяди Миши, кто тут ходил.
Егор, стоявший у двери, вдруг шагнул к матери:
— Мам, а дядя Миша что, видел меня?
Клавдия Петровна перевела взгляд на сына. Я тоже.
Егор сел на подоконник и долго тёр шею. Потом рассказал.
Ещё в начале месяца мать просила его починить защёлку на веранде. Он обещал и забыл. А позавчера поздно вечером, когда мы уже легли, решил наконец вынести в сарай старый шкаф, который давно мешал на веранде. Шкаф тяжёлый, нести одному неудобно. Он распахнул дверь настежь, подпёр её кирпичом, вытащил шкаф и долго возился с ним в сарае. Вернулся уже за полночь, кирпич убрал, дверь прикрыл, но до щелчка не прижал. Утром она стояла открытой.
Когда мать заболела и начала обвинять меня, он испугался. Признаться, что забыл про её просьбу, а потом ещё и оставил дверь, ему было стыдно. Проще было промолчать.
Сосед дядя Миша действительно видел его — с фонариком, у сарая, в половине двенадцатого. Он потом подтвердил это сам, когда Клавдия Петровна позвонила ему. Но сказал только то, что видел: Егор нёс шкаф, а дверь веранды была распахнута. Больше он ничего не знал.
Я не стала говорить, что простуда из-за двери. Я не знаю. Фельдшер сказал, что вирус ходит по всему посёлку, и полдеревни сейчас кашляет. Может быть, сквозняк помог, может быть, нет. Но обвинять в этом меня, да ещё говорить, что я нарочно, — было несправедливо. И муж это знал.
Клавдия Петровна сначала обиделась на сына. Сказала, что он вырос и до сих пор прячется за чужую спину, как в детстве, когда разбил окно у соседей. Потом повернулась ко мне. Извинилась неловко, как будто ей самой было неудобно. Сказала, что ей одной в чужом доме тоскливо и что, когда плохо, хочется найти виноватого.
Мне было обидно, но я понимала её. Ей семьдесят один, она больна, живёт в чужом доме, без своих вещей и своего распорядка.
Егору я сказала отдельно, вечером. Что могла бы простить ему забытую защёлку. Но не могу спокойно принять, что он весь день молча слушал, как его мать обвиняет меня, и не сказал ни слова. Он извинился. По-настоящему — не «ну, прости», а с объяснением, почему это было неправильно.
На следующий день Егор купил новую защёлку и сам её поставил. Потом ещё одну, с цепочкой, — для надёжности. Свекровь лично проверила: закрыла, подёргала, кивнула.
Пока она болела, мы ухаживали за ней вдвоём. Егор варил ей морс, я приносила таблетки, которые назначил фельдшер. Через неделю ей стало лучше. Когда батареи в её квартире поменяли, она уехала домой. На прощание подарила мне связанные ею носки и сказала: «Береги ноги. А то у вас на веранде сквозняки». И засмеялась впервые за месяц.
Почему нам иногда легче позволить обвинять близкого человека, чем признаться в собственной мелкой ошибке?
