«Это всё на помойку! Ты здесь давно чужая!» — Гриша смахнул с верстака коробку с пластинками в большой мусорный мешок. Конверты разъехались по бетонному полу. Я присела, чтобы собрать их, и увидела, что на нескольких уже наклеены бумажки с его почерком: «выброс».
Папы не стало в мае. Мамы — три года назад. Дом в Вязниках, где мы с братом выросли, достался нам обоим по закону: завещания не было, нотариус открыл наследственное дело, и через полгода мы должны получить документы. Гриша жил с папой последние годы, ухаживал за ним, когда тот слёг. Я живу в Подольске, приезжала каждые выходные, но на ночь оставался он.
Сегодня я приехала по его звонку: «Разбираю гараж, если что-то нужно — забирай до вечера». Я не думала, что «разбирать» значит выносить всё на помойку. Папины пластинки — Пахмутова, Высоцкий, «Песняры», детские сказки, под которые мы засыпали.
Вместе со мной приехала тётя Варя, папина младшая сестра. Ей семьдесят четыре, она давно хотела взять что-нибудь на память. Она подошла к мешку и вытащила один конверт — с потёртой голубой обложкой.
Я посмотрела на неё:
— Тётя Варя, вы же помните эти пластинки.
Она держала конверт обеими руками и смотрела на брата:
— Гриша, а эту ты тоже один решил выбросить?
Это были «Бременские музыканты». На обороте синей ручкой было написано: «Грише и Ксюше, чтобы делились. Тётя Варя, 1983». Я помнила, как мы с братом ссорились за проигрыватель, а потом слушали эту пластинку вдвоём, лёжа на ковре.
Гриша сказал, что не заметил. Потом сказал, что всё равно никто это не слушает. Потом — что я «вышла замуж, уехала и в этом доме больше не живу», так что нечего мне тут распоряжаться.
Тётя Варя положила пластинку на верстак.
— Гриша, — сказала она, — я не знаю, кому достанется дом, это решат по закону. Но эту пластинку я дарила вам двоим. Значит, и решать, что с ней делать, вам двоим.
Брат сел на старый табурет у стены. Я видела, что ему плохо. Он полгода ухаживал за папой — менял бельё, возил на капельницы, ночами вставал. Я приезжала по субботам, привозила продукты, сидела рядом, но уезжала в воскресенье вечером. Гриша никогда не говорил мне, как ему тяжело. А сегодня вдруг сказал всё сразу: что ненавидит этот гараж, в котором каждая коробка — папа; что хочет выбросить всё и не думать; что меня «здесь не было», когда было хуже всего.
Я не стала оправдываться. Сказала, что он прав: ночи были его. И что мне жаль, что я этого не видела. Но выбросить общие вещи из-за того, что больно, — не выход. И «чужой» я в родительском доме не стану от того, что живу в другом городе.
Тётя Варя предложила простой порядок. Не решать сегодня ничего о доме — пусть нотариус оформит то, что положено. А вещи разобрать по-честному. Что подписано одному — тому и отдать. Что подарено двоим или было общим — решать вместе. Что не нужно никому — отдать в библиотеку или знакомым, а не в мусорный мешок.
Мы сняли с конвертов Гришины бумажки «выброс». Разбирали до темноты. Нашли пластинку, подписанную только брату: «Грише на 16 лет от папы». Нашли мою — свадебный подарок от мамы, который я забыла забрать. Нашли целую стопку папиных пластинок с его пометками на конвертах — их мы решили оставить в доме, пока он наш общий.
Тёте Варе Гриша сам отдал пластинку с романсами — её любимую, она когда-то пела под неё на семейных праздниках.
Через месяц мы с братом отвезли «Бременских музыкантов» и ещё десяток пластинок в студию в центре Вязников, где их оцифровали. Теперь у каждого из нас есть копия, а сами пластинки лежат в доме, в папином шкафу.
Документы на дом мы получили в ноябре — в равных долях, как и положено по закону. Что будем делать дальше, ещё не решили. Но решать будем вдвоём, как просила тётя Варя на том конверте сорок лет назад.
Как разделить вещи родителей так, чтобы горе одного не стало обидой для другого?
