«В фильме всё верно. Не начинай опять.»
В братовом кабинете в Торжке мы смотрели семейный фильм. Мама умерла год назад. Василий собрал домашние съёмки так, что рядом с ней будто всё время был только он. Меня почти не осталось.
Я уже получила полную запись от Леры, дочери Василия: она помогала отцу с монтажом и сохранила исходники. В знакомом разговоре не хватало маминых слов. Я спросила брата об этом прямо.
Я не хотела превращать память о маме в соревнование, кто чаще попадал в кадр. Брат возил её по делам, я приходила читать вечерами, и место в этой памяти было у нас обоих. Но в короткой версии знакомые паузы оказались склеены по-другому. Василий отвечал мне так, будто я просто завидовала его работе. От этого было особенно больно: я просила не благодарности и не лишних минут на экране. Я хотела, чтобы мама договорила хотя бы в сохранённой записи.
— У меня полная запись. Куда делся мамин голос?
— Откуда у тебя исходник?
Я включила полную запись. Сначала послышалось, как Лера поправляет телефон на подоконнике. Потом мама сказала: «Наташа, ты вчера опять читала мне до двух. В следующий раз уходи раньше, я и утром дослушаю». В коротком фильме после слов о чтении сразу начинался рассказ Василия. Теперь стал слышен весь разговор.
Лера спросила бабушку, что они читают. Мама назвала повесть, которую мы нашли в старом журнале, и пожаловалась на голос диктора в электронной версии: не могла привыкнуть. Дальше она поблагодарила Василия за поездку за очками. На исходнике было место нам обоим. В смонтированной версии брат оставил свою благодарность и убрал моё имя вместе с ночным чтением.
Я попросила остановить запись. Продолжать мамин разговор под семейную ссору не хотелось. Василий сказал, что урезал всё лишнее, иначе фильм растянулся бы на час. Когда я спросила, почему тогда к его словам приклеен кадр из вечера, в который его не было, он предложил мне самой заняться монтажом, раз такая умная.
Я не отвечала. Лера закрыла программу и сказала, что именно отец попросил перенести туда этот кадр. Она считала, что он сверил даты со мной. Исходники сохранила по привычке, потому что боялась нечаянно испортить единственную копию. Ей было двадцать три, и она впервые делала большой семейный фильм, а не собирала улики против отца.
Мама два года жила в своей квартире в соседнем доме. Я приходила после работы, раскладывала нужные вещи в привычном порядке, читала вслух. Василий занимался поездками и тяжёлыми покупками. Это не была тайная жертва, о которой никто не знал. Просто, когда спрашивали, как мы справляемся, брат отвечал первым, а я торопилась вернуться к делам.
Однажды мама попросила записать наши чтения. Я отказалась: стеснялась голоса. Теперь пожалела не о записи. О том, что даже здесь, через год после её смерти, мне предлагали сделать для всех ещё одну работу и опять не мешать собственным присутствием.
— У тебя есть этот кусок. Вставь его, и хватит, — сказал Василий.
Но дело было не только в куске. В конце фильма он уже благодарил Леру за монтаж, себя — за съёмку, родственников — за фотографии. Моё имя осталось лишь в подписи к старому школьному снимку. Я попросила исправить рассказ о последних годах, а не прибавить мне несколько секунд из жалости.
Вечером брат всё равно отправил короткую версию двум двоюродным сёстрам. Лера написала в той же группе, что работа ещё не закончена, и попросила пока не пересылать фильм дальше. Меня спросила отдельно, разрешаю ли использовать полный разговор. Я согласилась на фрагмент о чтении, но не на мамины слова об усталости: это было слишком личное для большой группы.
С Василием мы спорили ещё неделю. Он так и не согласился, что сделал это нарочно, но убрал свою речь поверх чужого вечера и добавил, как были распределены заботы. В новой версии не стало меньше его поездок. Просто появилась я, и мама заговорила не только с ним.
Оцифровать следующую коробку кассет брат по привычке попросил меня. Я отказалась. Исходники у Леры уже лежали в двух копиях, ничего не пропадало. Пусть сначала сам разберёт одну коробку и решит, сколько времени готов на это потратить. Я впервые не стала добавлять: если не получится, привези мне.
Позже Лера прислала мне отдельно тот вечер целиком. Я слушала его без наушников, у себя дома. На третьей минуте мама перебила чтение и попросила поправить ей подушку. Я помнила, как тогда рассердилась, что снова сбилась со строки. И всё равно хотела сохранить именно это, а не двадцать безупречных минут, в которых меня почти не существовало.
Справедливо ли спорить о своём месте в семейной памяти, если близкие называют это борьбой за внимание?
