«Уходите отсюда! Мы таких, как вы, видели!» — Валерий сбросил с поленницы на землю коробку, которую принесла незнакомка, и встал между ней и мной. Из коробки высыпались старые цветные карандаши. Я стояла у сарая с корзиной яблок и не понимала, почему муж так кричит.
Женщина представилась Нонной. Ей под шестьдесят, говорит тихо, приехала из Тамбова на автобусе. Сказала, что знала моего отца и хочет поговорить. Папа умер двадцать лет назад, дом достался мне, и с тех пор у нас бывали всякие гости: то «дальние родственники» с претензиями на участок, то «соседи по прежней квартире», которые просили денег. Валерий научился выпроваживать их за минуту.
Но эта женщина не просила ни денег, ни дома. Она смотрела на сарай.
— За третьей доской слева, под полкой, — сказала она мне через плечо Валерия. — Там была жестяная коробка из-под леденцов. Ты прятала туда рисунки, чтобы мама не выбросила.
Я уронила яблоко. Про жестяную коробку не знал никто. Я и сама о ней не вспоминала почти полвека. В детстве со мной в этом сарае играла только одна девочка — Ноночка, «соседская дочка», которая жила у нас летом. Потом она перестала приезжать. Мне сказали, что её семья переехала.
Муж сделал шаг к гостье, но я остановила его.
— Валера, стой. Откуда она знает про сарай?
Нонна посмотрела не на меня, а на моего мужа:
— Римма, ты получила моё письмо в девяносто шестом?
Валерий побледнел. Я поняла это раньше, чем он открыл рот.
Он сказал, что не помнит никакого письма. Потом сказал, что если и было, то какое-то странное. Потом замолчал.
Нонна рассказала спокойно, сидя на поленнице. Её мать работала с моим отцом на заводе. У них был роман, когда я была совсем маленькой. Родилась Нонна. Папа не ушёл из семьи, но помогал и каждое лето забирал дочь «к друзьям». Моя мама, видимо, знала или догадывалась, но согласилась представлять её соседской девочкой. Когда нам было двенадцать и десять, взрослые крупно поссорились. Нонне запретили приезжать и писать мне. Она не знала, что сказали мне.
В девяносто шестом, после смерти своей матери, она нашла мой адрес и написала мне письмо. Подробное: кто она, почему исчезла, где мы прятали рисунки. Ответа не было. Она решила, что я не хочу её знать.
Валерий признался, что письмо пришло. Я тогда лежала в роддоме со вторым сыном. Он прочитал его, решил, что это или ложь, или чья-то попытка влезть в нашу семью и в отцовский дом. А если правда — то мне в таком состоянии это знать не нужно. Он сжёг письмо и забыл о нём. А сегодня узнал её по имени.
Мне хотелось кричать на мужа. Тридцать лет он решал за меня. Но в тот момент мне было важнее понять, правда ли всё это.
Я пошла в сарай. Третья доска слева под полкой отошла с трудом, вся в паутине. За ней стояла ржавая жестяная коробка из-под леденцов. Внутри — мои детские рисунки. И на двух из них, внизу, другой рукой, кривыми буквами: «Ноня».
Нонна заплакала, увидев их. Потом достала из сумки фотографию. Двор, этот самый сарай, две девочки в одинаковых панамках и мой отец за ними, молодой, улыбающийся. На обороте его почерком: «Мои девочки. 1975».
Я не стала притворяться, что всё сразу поняла и простила. Ни родителей, ни мужа. Но и выгонять сестру больше не хотела.
Нонна сразу сказала, что ей ничего не нужно от дома. Он мой по наследству, документы давно оформлены, и спорить она не собирается. Ей было важно одно — чтобы я знала, что она не исчезла по своей воле.
Мы договорились, что я поговорю со своей двоюродной тётей, которая работала с папой и, может быть, что-то помнит. Нонна сказала, что если я захочу, она согласна на генетический тест. Не для бумаг — для меня.
Тётя подтвердила всё по телефону. Сказала, что весь завод знал и все молчали.
Валерия я простила не сразу. Мы долго говорили. Он объяснял, что хотел меня защитить, а я объясняла, что он отнял у меня сестру на тридцать лет. Сейчас он сам звонит Нонне на праздники.
А жестяная коробка стоит у меня на полке. Мы добавили туда новый рисунок — внук Нонны нарисовал наш сарай и двух бабушек на лавке.
Можно ли простить близкого человека, который скрыл от тебя родную сестру, искренне думая, что защищает?
