«Библиотека моя! Ты отсюда ничего не вынесешь!» — Семён сбросил мою холщовую сумку со стула. Из неё выкатилось яблоко, которое я привезла тёте. Ни одной книги я ещё не взяла.
Мы разбирали вещи после папиной смерти в родительской квартире в Скопине. Шкаф до потолка называли дедовым: он стоял здесь ещё до нашего рождения. За годы папа заполнил его книгами, и брат теперь объявил все полки только своими.
Я предложила сначала составить список. Мы оба подали заявления нотариусу, но спорные вещи ещё не распределяли. Семён ответил, что отец поручил ему сохранить библиотеку, а я замужем и давно живу в другом доме. Будто книги переставали быть частью моего детства после смены адреса.
Тётя Лара приехала вместе со мной. Она остановилась перед двумя нижними полками и попросила Семёна не складывать их пока в коробки. В сумке у неё была старая школьная тетрадь.
— Тётя Лара, покажите вашу опись.
Она положила тетрадь на стол обложкой вверх. Брат протянул руку, но тётя придержала край и спросила:
— Семён, сверим сначала эти две полки?
В тетради был список книг, которые тётя давала папе на время. Не одна общая пометка «мои книги», а названия, годы изданий и заметки об обложках. Возле нескольких строчек стояли папины отметки: возвращено. Последние две полки в основном состояли из того, что он так и не успел отдать.
Семён сказал, что такую тетрадь можно написать когда угодно. Тётя не стала возмущаться, что ей не верят. Предложила проверить книги по одной. В первой оказалась дарственная надпись от её мужа. В другой — вклеенный тётин кармашек для карточки: она всю жизнь работала в библиотеке и дома тоже любила порядок. Я помнила этот кармашек с детства.
Мы не решили, что каждая вещь с её пометкой автоматически принадлежит ей. Папа мог получить книгу в подарок, а прежний владелец мог не стереть имя. Тётя сама отложила несколько томов, о которых не помнила точно. Попросила лишь не называть её просьбу разделом чужого наследства: сперва надо выяснить, что вообще было папиным.
— Он мне говорил сохранить всё вместе, — повторил брат.
Я ответила, что сохранить можно и без присвоения. Если отец хотел оставить библиотеку только ему, это надо подтверждать и разбирать в установленном порядке, а не сбрасывать сумки сестры на пол. Одного разговора, который слышал только Семён, недостаточно, чтобы я больше не могла даже составить перечень.
Брат жил неподалёку и в последние годы часто бывал у папы. Я приезжала реже. Из этого ещё не следовало, что он один помнил, какие книги отец любил, а я пришла за дорогими корешками. Он сам позвал меня помочь разбирать шкаф, только не ожидал, что я захочу забрать хоть что-нибудь для себя.
Тётя открыла небольшой том стихов, который я в школе у неё выпросила на лето. Между страниц лежала моя бумажная закладка. Я чуть не сказала: значит, он мой. Потом рассмеялась и вернула ей. Даже память о вещи не заменяла вопроса, кому та принадлежит.
Это немного изменило разговор. Семён поднял яблоко, вытер и положил на стол. Сумку на стул не вернул, но перестал наполнять коробку. Мы записывали названия втроём. Спорные экземпляры отмечали отдельно, ничего не выносили и не обещали друг другу того, в чём не были уверены.
Позже мы консультировались о порядке раздела наследства и о вещах, принадлежность которых оспаривала тётя. Её тетрадь стала одним из материалов, а не внезапным завещанием и не приказом выселить брата. Где удалось согласовать факты, обошлись без спора. Несколько книг оставили до дополнительной проверки; из-за них никто не получил права на всю квартиру.
Мне из подтверждённо папиных книг были нужны справочник по саду с его пометками и несколько томов, которые он читал нам вслух. Семён согласился передать их мне при согласовании моей части вещей. Не подарить по доброте, а учесть при общем разделе. Остальные вопросы заняли ещё время и другие встречи.
Тётя забрала то, с чем согласились все. На одной полке остался просвет. Брат хотел заполнить его сувенирами, потом поставил туда наши детские сборники. Сказал, что их пока оставит у себя. Я попросила не обещать, будто никогда не захочу перечитать их у себя дома. Он помолчал и ответил, что тогда созвонимся.
Теперь у меня на кухонном подоконнике лежит папин садовый справочник. Я пользуюсь им нечасто, но узнаю его карандашные слова. Мне не требовалась вся библиотека, чтобы сохранить отца. Не требовалось и отказываться от своей части, чтобы доказать, что я его любила.
Как разделить семейные вещи так, чтобы забота о памяти не стала правом одного родственника решать за всех?
