«Ты мне не отец! Не тебе решать!» — Виктор пнул свою дорожную сумку, и она съехала по полу к моему письменному столу. С полки упала стопка журналов. Я поднялся из-за стола, но подходить не стал: двадцатичетырёхлетнему парню не нужен отчим, который хватает его за плечи.
С Ритой мы женаты девять лет. Её сын переехал к нам в пятнадцать, в семнадцать уехал учиться в Петербург, на инженера. Звонил редко, но звонил. В сентябре его отчислили после второй несданной сессии. Рита узнала об этом от него самого и неделю ходила с красными глазами.
Потом Виктор перестал отвечать мне совсем. Я думал, ему стыдно. Сегодня он без предупреждения появился на пороге с сумкой: соседка по съёмной квартире съехала, платить одному нечем. Рита открыла дверь и заплакала. А Виктор прошёл мимо неё прямо ко мне в кабинет и поднёс к моему лицу телефон.
На экране было сообщение от матери. Всё, что я успел прочитать, — моё имя в первой строке.
Я посмотрел на сына жены, а не на экран.
— Витя, я тебе ни слова такого не писал.
Рита замерла у двери кабинета. Виктор медленно опустил телефон и повернулся к ней:
— Мам, а чьи тогда это были слова?
Рита молчала. Тогда Виктор прочитал вслух сам. Сообщение было от двадцатого сентября: «Андрей сказал, что домой не пустит, пока не восстановишься. Говорит, нечего позорить семью перед всем городом. Поживи пока у друзей».
Я такого не говорил. В тот вечер Рита показала мне его сообщение об отчислении, и я написал ей — она сидела в соседней комнате, но мы оба не могли говорить вслух. Я написал: «Пусть приезжает. Комната свободна. Поговорим спокойно, без крика. Работу найдём». Я помнил эти слова, потому что долго их подбирал.
Я попросил Риту открыть нашу переписку. Не требовал телефон, просто попросил. Она сама положила его на стол экраном вверх. Виктор прочитал мои строчки, потом посмотрел на дату. Тот же вечер. На полчаса раньше, чем мать написала ему.
Рита села на подоконник и наконец заговорила. Ей было страшно. Валдай маленький, все знают, что её сын учится в Петербурге, соседки в подъезде спрашивают при каждой встрече. Она представила, как Витя будет весь день лежать дома, как в магазине начнут шептаться: «Выгнали». Ей казалось, что если он полгода поживёт у друга и восстановится, никто ничего не узнает. А сказать сыну «не приезжай» своими словами она не смогла. Проще было сказать моими.
— Отчим ведь и так чужой, — сказала она, не поднимая глаз. — Я думала, на него ты обидишься меньше, чем на меня.
Виктор сел на свою сумку прямо посреди кабинета. Два месяца он жил у однокурсника на раскладушке, подрабатывал курьером и был уверен, что дом для него закрыт из-за меня. Он признался, что несколько раз писал мне длинные злые сообщения и стирал их, не отправив.
Мы просидели в кабинете почти до полуночи. Никто ни на кого не кричал. Я не стал говорить ему, что считаю его сыном: он бы не поверил, и правильно. Я сказал, что этот дом его тоже, потому что здесь живёт его мать и потому что я сам предлагал ему вернуться.
Договорились о простом. Виктор живёт у нас до лета. Устраивается на работу — на лодочной станции искали механика на зиму, он неплохо разбирается в моторах. Часть коммуналки платит сам: он сам предложил, я не возражал. В деканат он пишет заявление о восстановлении и узнаёт условия: что пересдавать, когда и на какой основе. Решать, рассказывать ли соседям, будет только он.
Рите было тяжелее всех. Она долго извинялась перед сыном, потом передо мной. Я сказал, что мне неприятно было оказаться злодеем в чужой переписке, но злиться я не хочу. Хочу, чтобы в нашей семье больше никто не говорил от чужого имени.
Через неделю соседка спросила Риту у подъезда: «Витя на каникулах?» Рита ответила: «Нет. Он отчислился, сейчас работает и готовится к восстановлению. Мы им гордимся». Вечером она рассказала мне это и засмеялась сквозь слёзы — так ей было легко.
Почему нам иногда страшнее осуждения соседей, чем того, что собственный ребёнок останется ночью без дома?
